джинсы в ночной клуб девушке фото

клуб бурлеск в москве

Как только не называют это порно шоу и шоу 69, и шоу для взрослых, и шокирующая Азия. Шоу в режиме нон стоп, идет три часа, повторяясь каждые сорок пять минут, которые стриптиз клубы благовещенска собственно и оплатили. Практика показала, что русским перед просмотром, желательно слегка принять на грудь, для лучшей так сказать усваяимости материла. Да и если кто то, посмотрел эротические шоу на Уокинг стрит, спешу разочаровать, Вас обманули, все шоу в гоу гоу барах на этой улице бесплатны. Паттайя славится, среди прочего, и своими шоу для взрослых, которые невероятно популярны у туристов. Данное шоу, как и многие другие подобного рода мероприятия, идет всю ночь без остановки.

Джинсы в ночной клуб девушке фото видеонаблюдение для ночного клуба

Джинсы в ночной клуб девушке фото

По этой же причине мы советуем надевать в диско-клуб пышные юбки: с правильно подобранным топом обтягивающие подойдут просто супер как вы будете похожи на девушку из другого, более совершенного измерения:. Пышная юбка и водолазка. К короткой пышной юбке наденьте облегающую водолазку и непрозрачные колготки в тон водолазке. Если у вас стройная фигура и длинные ноги, надевать каблуки необязательно : вашу природную красоту оценят тем больше, чем естественней вы будете выглядеть.

То же касается прически для выхода в ночной диско-клуб: часами завивать локоны, если ваша одежда подпадает под стиль smart casual - совершенно лишнее. Лучше вотрите в корни волос немного пены для укладки чтобы добавить волосам объем. На фото - девушки в юбках с модным тигровым принтом. Сравните луки и сделайте выводы самостоятельно:.

Пышная юбка и белая блузка. Летняя одежда в клубном стиле. Конечно, ваша юбка не обязана быть пышной. Юбка А-образного силуэта также не будет стеснять движения:. Одежда для диско. Да-да, все эти шипы, пайетки, блестки и яркие украшения более чем уместны в ночном клубе и на диско-пати! В каком-то модном журнале мы читали, что не стоит надевать в ночной клуб белые рубашки и блузки, это якобы слишком официально. Так вот, мы с этим категорически не согласны!

Если кто-то считает, что в ночной клуб неуместно надевать белую рубашку в сочетании с классическим темным низом, то он а просто не умеют такой аутфит носить. Черно-белый аутфит. Правда, на девушке на фото слева не рубашка, а просто белоснежная футболка, но благодаря поясу Moschino обязательно купите себе такой при случае - эта культовая вещица прекрасно дополнит самый простой лук и свободным брюкам-бойфрендам образ получается суперстильный.

Конечно, кроме черных свободных брюк можно надеть в клуб любые джинсы - классические, скинни, рваные, разноцветные. Главное, чтобы они хорошо на вас сидели и вы в них чувствовали на все Стильные луки в черно-белой гамме. В отличие от женщин среднего возраста, которым черный цвет добавляет в среднем от 3 до 5 лет, молодым девушкам - блондинкам и брюнеткам - черный обычно не просто идет, а очень-очень идет.

Поэтому, если есть возможность, купите при случае универсальный черный костюм и носите его не только в ночной клуб, но и вообще куда угодно:. Черный костюм на молодых девушках. Если для вашего любимого ночного клуба такие луки как на фото выше кажутся слишком уж строгими и официальными, подберите к вашим брюкам какой-нибудь оригинальный топ. Совсем необязательно, чтобы топ был черного цвета.

К черным брюкам подойдет любой ваш любимый цвет. Если у вас красивые формы необязательно слишком выдающиеся , вы просто обязаны включить в свой клубный гардероб черную водолазку : стоит она недорого , а выглядит очень волнующе и стильно. Водолазки есть и на фото выше, и вот еще одна, в беспроигрышном сочетании с брюками от Costume National цвета металлик:. Стильный клубный лук. Главные правила подбора украшений гласят: крупное с мелким не сочетать, последнее украшение, которое вы надели - снять.

Какие украшения и аксессуары модны в этом сезоне, читайте в нашей статье Украшения и аксессуары Вы также можете сделать аксессуары обувь и украшения браслеты, цепи, серьги главным акцентом вашего модного клубного лука, см. И несмотря на то, что мир моды постоянно претерпевает изменения, некоторые из правил совершенно не меняются.

Этот год отметился весьма своеобразной одеждой для ночных заведений и многие образы словно пришли к нам из х годов прошлого века, именно в то время были весьма популярны длинные кофты и блузы, узкие брюки и джинсы, а также короткие кожаные куртки. HTML ссылка на публикацию. Похожие новости по теме " Что надеть в ночной клуб девушке? Можно ли носить шорты с колготками Одна из самых обсуждаемых тем на женских форумах касается такого элемента гардероба женщин, как шорты и колготки: можно ли носить их вместе.

В этом случае мнения разделились: кто-то считает такое сочетание безвкусным, кто-то, Кем же она будет? Это единственная ночь в году, когда можно быть кем угодно. Итак, 10 модных предложений, которые не стоит оставлять без внимания. О том, как быть модными В этой статье мы приведем мнения десяти знаменитостей о том, что же все-таки значит быть модными для них.

У каждой звезды свой стиль одежды и их мнения по поводу моды индивидуальные. Лиз Уи помогла разработать стиль всех 10 звезд,

Мне, стриптиз клубы калининград Добавлено закладки

Смотри сам, где жить. По ситуации. Я понимал, что значат его слова «по ситуации». Они значат «думай». Все дело в том, что в какой-то момент я перестал думать. Я взял деньги, я был занят, но то, что было занято мое время, еще не означало, как я думал, что работает моя душа. Я перестал думать. Деньги притянули меня к отцу, и я попал в эту самую «зависимость». Может быть, не полную, но достаточную для того, чтобы привести меня вечером 31 марта в машину, остановившуюся возле дома на Кутузовском проспекте.

А я думал, я знаю, как пройти, не падая, узким путем благодарности и свободы. Наверное, смерти сломили меня, надорвали мой разум, а я и не заметил этого сразу. Если теряется разум, трудно заметить это немедленно. Вместе с ним теряется слишком многое из того, чему стоит доверять. Я остался один и хотел прислониться к отцу.

Быть с ним рядом. Это так понятно. Сейчас мне кажется, что слишком понятное, понятное без участия разума и драпирует смерть. Всякую смерть — необязательно такую, как моя. Временную смерть, остановку жизни. Если я все же встречу — когда-либо — деда, я скажу, что он был прав. Я дожил до поллюций без помощи советской власти и мог дожить до полного секса без денег отца. Без тех, которые я рассчитывал получить за то, что, достигнув совершеннолетия, решил поработать его сыном и дать ему работу отца.

Я купился на дешевку. Мне почему-то кажется так. Может быть, мне просто хочется иметь объяснение. Найти факт своей моральной ошибки. Потому что, если я был более или менее прав, как объяснить то, что я умер, — ведь мы ни разу до этого не устыдились своей вечной надежды на то, что все будет хорошо. Я понял, что я, и я понял, что сейчас, и понял, что умираю, когда туча, пришедшая с горы, повисла низко надо мной, ветер прошелся по амфитеатру, просцениум с разбитыми лицами героев ушел совсем во тьму, а первая капля влаги упала мне на губы.

Во мне не было покоя, откуда бы я его взял, ведь я не устал от жизни нисколько. Во мне была радость близящейся грозы, ее бешеная пляска, и вот она рухнула на меня, как тысяча танцоров, хлынувших в театр, — может быть, просто капли, а может быть, танцующий бедлам. Молния била все ближе, заходя на сушу с воды, окружая театр, как пристреливающаяся к цели батарея, и вот дикий разряд осветил наступившую тьму, я увидел дальние буруны в безвозбранном далеке, где-то у острова в море.

Гром слился со звоном и криком:. Я уже не слышал звона и грома вокруг, только поднимался выше и выше. Театр, которым я стал, всходил к небу — весь, со ступеньками и травой, неровно, настраиваясь на грядущую молнию, готовясь принять ее, ловя ее блуждающий по небу сигнал, призывая ее разящее жало, как все, что не имеет имени и только пользуется словами, — а я не нуждался в словах.

Я стал театром, — зачем мне нужен язык? Она ударила в меня, прямо в центр сцены, и я перестал себя сознавать. Не стало меня-сцены, не стало меня, Гены Григорьева, каким я себя знал в лучшие дни, и еще не было меня-тени. Куда я ушел? Где я был? Я не знаю.

Это тайна, и я не мастер ее разгадать. Сейчас пришло мое иное время, и я вернулся в мир таким смешным. Чего ради? Это ничем не лучше, чем спрашивать, зачем я родился. Эта-то тайна поддается открытию каждый день. Каждое «сегодня» вываливает свои секреты. Свои задачи. Отдать белье в прачечную. Вариант: купить стиральную машину. Купить ноутбук. Вариант: просто заменить монитор. Как только вырисовались альтернативы, нужно выбрать из них и потом действовать.

Как выбрать? О, нет универсальных законов. Есть общие принципы. Есть игральные кости. Но я думаю, что полезно подумать. Вариант: посчитать. Я не смеюсь, я правда так думаю. Или считаю. Но в данном случае это одно и то же. Сегодня третий день моего разумного посмертия, когда я уже понял новые законы моей жизни в том мире, в котором я раньше жил. Я собираюсь иметь fun Слетать посмотреть, как живут друзья. Увидеть их всех. Я ведь не знаю, надолго ли мне это счастье.

Может быть, меня ожидает новая тьма. Так почему бы не смотреть на свет? Теперь это просто дело самоорганизации. Мой план будет простым. Я повидаю девять друзей за девять дней — по одному в день. Если у меня будет больше времени, я увижу больше народу, — но потом.

Не сейчас, когда я должен насмотреться на тех, кого люблю. И я проведу с каждым из них только день, — иначе, боюсь, не смогу повидать их всех. Девять дней — мне кажется, у меня должно быть столько. Точнее, я надеюсь на это. А надежда — уже основание для мысли. И вот мне пришла такая мысль. Такой проект. Я буду стоять рядом с ними, ходить рядом с ними — или оставлять их на минуту, ведь, конечно же, в ходе дня у всех из них случатся ситуации самые разные, включая серьезные, когда им будет нужно остаться наедине с собой или кем-то.

Я люблю их и дам им свободу невидимости. Теперь я познал и оценил ее. Она бесценна. Мне кажется, я не буду оценивать их и тогда, когда их вижу, так велик мой голод, моя жажда, моя зависть и моя грусть. Все предельное достигает края и становится тем, что отрицало собой: я увижу их, и мне станет ведом покой, жертва и радость. Передо мной, как всегда, стоит вопрос приоритетов. Кого я увижу первым?

Я не буду писать список. Я доверюсь чувству. Чувство скажет, что нужно делать в каждый конкретный момент. Я вот подумал так, и оно сразу сказало мне, кого я должен увидеть первым. Ночное небо над Западной Сибирью было черным провалом, космосом. Салон клубного класса мягко подрагивал, видимо, от порывов ветра. Я лежал в пенале, в котором было все для сна: разобранная постель, рассеянный белый свет, уединение и покой.

Но мне было очень мало что из этого нужно, как не нужен был и сон. Я задраился, лег и полетел, не обслуживаемый никем, не нуждающийся ни в чем, кроме достижения цели — Брисбена — в срок. Я полетел в Брисбен, еще не зная, что я полечу над родиной. Через три часа после вылета из Москвы я достиг ее. Там, во тьме, лежала Сибирь. Западно-Сибирская равнина, твердь — одна из самых надежных на земле.

Я закрыл глаза и пошел через поле: поле лежало в свете, оно было ржаным, оно было в августе, и я был не один. По полю шла конница, — не по дороге во ржи, а прямо через поле. Почему так? А почему нет? Был год, и я был там. Я опрокинулся туда нечаянно, — просто закрыл глаза, подумал о родине и попал. Ну, не совсем верно сказать «подумал», потому что я представил ржаное поле с редкими соснами и себя в нем, но время и компанию я не выбирал.

Меня туда закинуло — лицом к солнцу. Впереди отряда на каурой кобыле ехал капитан Томин и рядом с ним, на вороном жеребце, штабс-капитан Дневцов. Томин передал Дневцову карту и достал папиросу из портсигара. Второй день они пытались найти позиции красных, узнать конфигурацию фронта на этом участке, но им ничего не удавалось.

Красные как будто исчезли. Объективно дела складывались хорошо. Разрозненное белое подполье, — а именно к нему они и принадлежали, еще недавно скитавшиеся без армии, без руководства и руля, — перестало быть подпольем. Советская власть пала, августовская сессия Сибирской думы должна была начаться на днях. Прибывали союзные войска, соединяясь с мятежными чехами. Чехи ехали по России с санкции Центросибири — объединения большевиков и эсеров — с объявленной целью: не участвуя в междуусобной войне русских, достичь Владивостока, там сесть на корабли и выехать домой.

Осколок Австро-Венгрии — независимая Чехословацкая Республика — ждала и звала осколки Первой мировой войны, застрявшие на Урале и в Зауралье, в сказке Сибири, нахлебавшиеся этой сказки по самые погоны. Непонятно, зачем они сломали обещание, — наверное, думали, что иначе им не достичь этого Владивостока, — но они ввязались только что в странную войну на пологой плеши Сибири.

Мятеж, они подняли мятеж по всей линии перевозки, начиная с Челябинска. Но это еще не все. Правые кадеты тоже встали под ружье под бело-зеленым знаменем Сибирского Временного правительства. Снова непонятно, почему это так: очевидно, большевики и левые эсеры зажали слишком много портфелей в смехотворных филиалах Центросибири, этих местных Советах.

Как бы то ни было, перспективы изменились в этом августе. Солнце все так же немилосердно жгло, но…. Дневцову было 24 года, и в седло он попал случайно. Тот факт, что эта случайность произошла почти ровно четыре года назад, в первые дни мобилизации года, мало что менял: его, младшего приказчика одной из самых заметных оптовых бумажных контор Петербурга, призвали в самые первые дни войны.

Ему было жаль уезжать по множеству причин: было жаль августовского города, своей первой квартиры, снятой вместе с братом, работавшим продавцом в магазине Шпильрейна. Было жаль перспективы поехать в Швецию на учебу на целлюлозный завод. Швеция оставалась нейтральной, и, если бы его не призвали, если бы обороты хозяина, Мигунова, остались прежними, он мог бы поехать. Но ничего не осталось на своем месте. Он в последний раз вдохнул запах склада, уходя с работы, в последний раз посмотрел на свой дом возле Николы Морского и уехал, один из многих, далеко.

Парадоксально, у него оказался такой же талант к войне, какой был к тому, чтобы работать с бумагой: различать ее сорта, проверять качество, согласовывать заказ с клиентом. Он окончил реальное училище и попал на склад по протекции.

Он просто не хотел идти в университет. Это было не нужно. Он мог научиться всему по всему миру, — стоило только приложить старание. Он знал, что если бы бумага не встала на его пути просто вследствие того, что любовник его тетки, живой тридцатипятилетней женщины, родной сестры его матери, работал у Мигунова, было бы что-нибудь другое.

Пшеница и рожь. Такая вот рожь. Он бы нашел, чем торговать. Здесь, в Сибири? Он понял, что ни цвет сибирского неба, совершенно итальянский, по утверждению некоторых, бесстыдно, глубоко, влюбленно синий, ни сибирские же, этого года, цены на рожь — не занимают его. Где красные, — вот что волнует его. И небо сегодня, кстати, совершенно другого цвета. Оно блеклое. В нем есть тревога, нет больше счастья. По карте, здесь должна быть деревня, — небольшая заимка, судя по всему, поповская. Поедете туда с тремя казаками, посмотрите, что к чему.

Заодно провиант. Они миновали поле и въехали в сосновую рощу. Роща была редкой, не как согры — северные джунгли, в которых деревья так тесно примыкают друг к другу кронами, что там никогда не бывает светло, а стоит вечный таинственный полумрак. Деревья высоки, бесконечны, и только сквозь их переплетшиеся иглы и листья можно увидеть небо, солнце.

Оно так далеко и все же превозмогает сумрак, чтобы бросить луч на мох, камни, россыпи княженики — редкой и потому, очевидно, княжеской, по местному разумению, ягоды на камнях. В этой же редкой роще все было светло. Дневцов обернулся назад, на отряд, уже целиком въехавший в лес. Ехавший последним в группе Зелимхан Санукаев положил коня и наклонился сам, чтобы сорвать ягоду с обочины. Одну, другую. Зелимхан попал к ним смешно.

В Томске — сам парень из Томска — у него убили брата. Теперь он ищет кровника среди красных. Ему кажется, что это были они, но, когда Дневцов думает о спешке, в которой брали город, он думает о том, что на месте Зелимхана он не был бы так уверен в адресе своих поисков.

В Томске же парень оказался потому, что туда был сослан его отец. Дневцов почти уверен, что его отец был сослан дальше Томска, и история о том, как Зелимхан и Ваха оказались в одной из торговых столиц Сибири, может быть другой. Но это неважно. Парень умеет ездить, стрелять, отлично говорит по-русски, и он надежный.

Подошел бы в Дикую дивизию, если бы дольше учился обходиться с оружием и меньше жил в своем мире, отвлекался на ягоды и цветы. Птицы пели в лесу глухо, как бы вполголоса, перешептываясь о чем-то важном, и внезапно смолкли. Роща начала расступаться, и без предупреждений они выехали на показавшийся Дневцову огромным простор: прямо напротив них стоял бор — мощная корабельная роща на высоком берегу реки.

Стволы деревьев горели на солнце, круча была песчаной и, судя по всему, нестойкой: он насчитал шесть деревьев, упавших в реку. Рост деревьев почти полностью соответствовал высоте кручи: только верхушки сосен утопали в воде. Он со страхом взглянул на эти опрокинутые мачты и белые корни, торчащие в воздухе. Очевидно, буря была здесь несколько дней назад. Река, в которую упали деревья, была черной там, где на нее падала тень кручи, и белой там, где на нее падало солнце.

Река вилась, заходя то в свет, то в тень, и это чередование черноты, — прозрачной, чистой, как казалось Дневцову, черноты, и — стальной, раскаленной непрозрачности, было забавным. Они стояли на пологом берегу азиатской реки — точнее, на бывшем пологом берегу, потому что реальный берег давно уже отступил от бора на двести метров вперед. Между бором и тигровой лентой Гаика лежал луг. Может быть, в дождливый день он и был болотом, но сейчас это был настоящий луг, пойма.

Сколько же лет иссыхала эта река, прежде чем стать такой узкой, как косичка девочки или восьмидесятилетней старухи. И какой же широкой, полноводной она была когда-то — лет триста назад. Пологий берег был северным, крутой — южным, слева от них была дальнейшая Сибирь, Восток, а справа — Россия и Запад; туда и утекала река, и там два бора, сближаясь, оставляли неширокий просвет. Там река горела, как солнце.

Если красные скрывались в бору на круче, им ничего не стоит положить их всех, пока они будут искать брод в этой узкой, непонятной глубины, но скорее всего мелкой реке. Привал сорок минут. Дневцов отдал приказание и остался с отрядом. Двое отделились от него и поехали быстрой рысью к бору, Храпунов — на чалой лошади и Санукаев на гнедой.

Они обогнали медлящего Томина, а отряд — восемь человек вместе с Дневцовым — начал спускаться по лугу к реке. Как ни мала она была, ее свежесть поднималась к ним, мешалась с запахом осоки и самой заурядной травы. Через реку был перекинут маленький деревянный мост. Дерево еще было свежим.

Наверное, его поставили в начале лета мужики из этой самой Запоповщины. Они же, похожи, вычистили и саму реку. Дневцов посмотрел на воду и увидел, как она чиста. На двухметровой, так ему казалось, глубине он увидел рыбу: длинная, узкая, она прошла в солнечном луче, делавшем воду прозрачной, но не лишавшей ее черноты, тьмы и тайны. Так прозрачны бывают черные глаза, как эта река, подумал Дневцов, но не стал расширять эту мысль. Образ улыбающейся черноглазой женщины пришел к нему и ушел.

Думать о нем было слишком больно. Казаки, — офицеры называли их так, но совсем не все из них были казаки, — начали раздеваться с правой стороны от моста на этом берегу, тогда как лошадь Томина стояла метрах в пятнадцати от него слева, выше по течению и на той стороне реки. Там она делала петлю, внезапный крутой изгиб, внутри которого был маленький полуостров песка. Настоящего желтого пляжного песка, как на Финском заливе. Дневцов верхом переехал через мост и спустился к излучине.

Крафта, — так он назвал своего жеребца, по имени сорта дорогой упаковочной бумаги, — он оставил в тени другого берега и пошел спускаться к воде. Томин еще стоял на отмели, водя в воде рукой, что-то чертя. Томин не ответил и стал медленно заходить в воду. Дневцов снял портупею и усомнился, стоит ли откладывать ее. Храпунов и Зелимхан охраняют подходы к реке с той стороны, но не с этой. Он оглянулся на берег за спиной. К востоку река делала еще один крутой изгиб, и так же изгибался берег, то скрытый кустами, то открытый, песчаный.

Имеет смысл подождать. Он и Томин искупаются по очереди. Дневцов растянулся на песке и снова сел, положив оружие — маузер — ближе, рядом с рукой. Если на них нападут, его, вероятно, застрелят, но так же вероятно, что промажут, и тогда у него будет шанс собраться. А пока время расслабиться немного. В воду он, однако, не полезет. Это было бы не совсем правильно — оставить старшего офицера без прикрытия. Не по уставу. А его еще пока никто не отменял. Томин доплыл до другого берега, вернулся, доплыл еще раз и снова вернулся.

Он вышел из воды, умылся, потом странно, ладонями к себе, как будто для намаза, как это делал Зелимхан, но очень резко поднес руки к лицу, посмотрел на них, отдернул и посмотрел себе на живот и в воду. Он резко пошел к берегу и остановился там, где он недавно сидел на корточках, пробуя воду. Он постоял, глядя на нее, присел и начал шарить дно.

Он сделал два движения, распрямился и пошел к берегу. Муть уляжется, потом еще поищу… Вы не могли бы искупаться в другом месте? Но он не стал переходить через мост, а начал раздеваться напротив них. Он не хотел этого делать, но Томин лишил его альтернативы. Крафт посмотрел на хозяина и, тихо поржав, пошел ближе к нему. Река была слишком узка, чтобы муть, поднятая казаками, не дошла до противоположного берега; двое из них уже стояли на этом берегу, играя в бокс друг с другом, и, только увидев подошедшего Томина, неловко кончили игру и медленно поплыли на свой берег.

Пусть найдет свое кольцо. Это святое. Как женщина с черными прозрачными глазами для него. Он окунулся в черную прозрачную, все-таки прозрачную, или ставшую прозрачной мгновенно, сразу как осел песок, воду, — и поплыл на запад, по течению. Он доплыл до первого дерева, упавшего в воду, поднырнул под его погребальные ветки, обесцвеченные водой, осыпавшиеся в воду, и быстро вынырнул, с чувством страха и отвращения. Он испугался, что дерево осядет на него, — что его, в сущности, там держало?

Несколько уступов песка. А вниз его тянула вода, тяжесть набухшей кроны; и сверху на него напирала, как крыша на колонну, тяжесть корней, исторгнутых из почвы. Дневцов повернулся и поплыл назад, но почему-то время от времени поворачивался, плыл на спине и смотрел на исторгнутое дерево — первое в ряду подобных. Тут трава дурная, — Рогов, казак, подошел к нему сказать, куда исчез Крафт. Дневцов подумал, что сутулая спина Рогова, повернувшегося и шедшего по мосту, ясно говорила, что он ничему не рад.

Просто приучен. Привык стараться. Ему сорок лет, он казак. Это нормально. Он знает, что он, Дневцов, совсем не благородие, и лошадь его зовут не Граф, но ему так удобнее. Он может выговорить слово «рекогносцировка», чего не выговорить в слове «Крафт».

Просто не тратится на разницу. Держит игру. Так всем легче, и это правильно. Но это все равно не имеет смысла. Томин сидел и курил. На его правой руке было желтое обручальное кольцо из хорошего золота. Перед ним стояла корзина с хлебом, помидорами, яйцами, окороком и темной бутылкой кваса или молока. Дневцов снял фуражку и сел. Теперь они снова представляли идеальный объект для нападения, но он очень хотел есть и не стал спрашивать о том, кто их охраняет.

Наверняка Томин выставил кого-то в дозор. Ему уже надоело думать обо всем этом. Не сейчас. Он скептично посмотрел, как Томин махнул на уровне шеи мелкий небрежный крест и начал есть. Окончив, он с наслаждением закурил и сказал:.

Через десять минут отряд ехал в гору в том же порядке: два офицера впереди, остальные девять сзади, Санукаев замыкающий. Когда они достаточно отделились от отряда, Томин молча протянул ему бумагу. Дневцов подумал, что это карта, но это оказалась газета. Небольшой листок приблизительно формата А5, скверной дешевой бумаги из чисто механической бумажной массы, без всякой примеси ценной целлюлозы, — Дневцов определил это на взгляд.

На одном из сгибов от листа отделилось натуральное, длинное, не разрубленное волокно древесины. Дневцов вырвал его из листа и начал читать. Он не мог найти нужную Томину новость, пока тот не отчеркнул ее ногтем, — он почему-то считал ее важной. Дневцов тоже прочитал ее и опустил газету.

Я нашел эту газету на привале перед купанием. Она лежала на пляже, как в мирное время. Теперь нам не видать мира. Дневцов несколько минут ехал молча, не думая ни о чем, просто наблюдая свет и тени леса, его зеленое всех оттенков, сил и тонов, потом снова поднял газету и перечитал с листа «Акмолинских областных ведомостей» короткую новость, о которой он не хотел думать, потому что думать о ней было нечего.

Их мир уже стал другим, непонятным, не таким, каким он был тогда, когда он, Саша Дневцов, поступил в реальное училище или на склад Мигунова. Он стал другим с началом войны, а это просто логическая точка. Конец катастрофы. Как же они могли это сделать? Ах да, чтобы он и Томин не думали о присяге. Забыли о ней. Но они все равно не забудут. Хотя это и не имеет смысла и ничем не отсрочит их гибели. Их гибели как отряда, поправил себя Дневцов.

Потому что порознь все они имеют шансы выжить. Из одиннадцати человек некоторые точно выживут, и шансы не так уж малы. Это имеет смысл. Зелимхан сидел на своем гнедом Шахе и молча смотрел на Дневцова своими черными прозрачными глазами. Зелимхан стоял в оправе леса, как в джигит в бурке на дагерротипной фотографии.

Лес был мягким, теперь — лиственным, и дышалось в нем легко. Он окружал лицо юноши, как волны, и румянец юноши рядом с их рябью был особенно ярок, а блеск прозрачных глаз — чист. Зелимхан постоял, поколебался спросить еще о чем-то, но не сделал этого, повернулся, зачем-то стегнул лошадь и поехал к отряду. Дневцов повернулся и поехал вперед.

Ему неинтересно было видеть, как он рассказывает им. Это должен был сделать Томин. Зря он не сказал им. Это имело смысл. Когда они выехали из леса, впереди снова было ржаное поле, — другое, а за ним — та самая деревня, которую они нашли на карте. Дневцов посмотрел на серые крыши, и ему стало жаль их. Он смотрел на них, пока не встретился взглядом с Томиным, на секунду. Томин перевел глаза на отряд и сказал:. Без нужды не подставляться.

Если получится, взять «языка». Если вас захватят — молчите. Все, выполняйте приказ. Почему он не отправил его? Ведь сначала Томин сказал, что отправит его, Дневцова, с тремя казаками? Солнце уже начало свою дорогу к упадку, когда спешившийся дозор исчез во ржи. Безмолвное поле поглотило его; по полю шли волны, от леса и до деревни.

Они начинались ниоткуда, где-то у осин, где сидели люди и ждали лошади, лежащие, как кошки, — и разбивались о пыль дороги, бывшей и главной улицей деревни. Там была такая тишина, которую Дневцов отказывался признать жилой, хотя знал, что деревня населена. Он подумал о том, что, если ему суждено быть убитым в этой войне, что, конечно же, не имеет смысла, он хотел бы стать ржаным полем. Не колосом, а полем сразу. Но этим ему, скорее всего, не суждено стать.

Он молча поднял бинокль из травы и навел резкость. Крыши дрожали в воздухе, но эта дрожь не передавалась ему. Он подумал, что через год — может быть, даже меньше, чем через год, — он все-таки будет учить бумажное дело в Швеции. Пока он не знает как, но он совершенно точно должен сделать так. Ему совершенно не понравилась эта газета, и он сделает все, чтобы больше никогда не видеть и не брать в руки ничего подобного.

Ведь это совершенное убийство. Этого не должно было быть. Но это все равно. Он знал, что прав, и знал, в чем — на самом деле — правда. Ему было жаль серые крыши, что он не мог рассказать об этом им, да равно как и другим. Ни Томину, ни Рогову, ни Зелимхану с черными глазами. Но тем полнее была его решимость, его знание цели и своей лучшей судьбы. Он знал, что выберется из этой разведки и этой войны, что бы ни случилось там, в Запоповщине, и где бы то ни было еще.

Утром следующего дня, еще до зари, на спящий остаток отряда вышла рота красных, с ходу в тыл, и сняла их поочередно, начиная с часового Рогова. Дневцова убили последним, когда уже вся поляна была в крови. Он спал поодаль, на самой границе поля, и поле почти сумело накрыть его, — почти.

Но что-то ему помешало. Наверное, белый — в ночи — платок газеты, лежавший рядом с ним, напоровшийся на свет немецкого фонарика и вскоре после этого быстро ставший черным. Он все-таки стал полем, хотя это совершенно не было ему суждено. О, слава богу, что я не умер так! Смешно, но я со вздохом облегчения подумал об этом, выходя из аэропорта Брисбена. Гораздо комфортнее умирать в XXI веке, хотя и в точно такой же братоубийственной войне за то же самое. За деньги, за землю, за нефть в ней.

За право владения, ветхое, как Адам, и смертоносное, как грех. Я вышел из здания аэропорта, и синий воздух — дыхание великих масс воды рядом — окружил меня. Тасманово море, море Фиджи, Коралловое море и дальше на востоке за ними Тихий океан кидали в меня брызги воды, соленую гарь.

Я смотрел на восток, вся Австралия была у меня за спиной, и Индийский океан издалека забрасывал мне на лицо свои влажные волосы-водоросли. Соль и бусы из белого жемчуга были в них, — спутанных, неровных, мокрых, каштановых, сладких, ложащихся мне на лицо.

В левую руку, протянутую на север, мне, как взятку, положил свои раковины залив Карпентария, левую лопатку темными губами мне поцеловало Арафурское море. По шелковой линии вдоль хребта соленым потом сбежали Тиморское и Яванское моря, и красный обруч из гладких кораллов положил мне на крестец Макасарский пролив. Я крутанул обруч пару раз и дал ему упасть к моим ногам, — а к ним река Брисбен уже положила всех духов воды: изморось ила, синеву камней, матовые листья прибрежных ив, — все они, влажные и туманные, лежали вокруг моих подошв, — единственного, что еще покоилось на сухой почве, горячем песке, окруженном влагой.

Какой я был дурак, что не приехал сюда раньше, и как хорошо, что я наконец-то здесь. Они вплотную подходили к Антарктиде, разделенные только мысом Адер и островами Баллени: там, на юге, они омывали льды, потому что «юг» здесь означает «лед». Юг — это Антарктида, и даже не столь дальний юг — это сороковые широты, ревущий и грохочущий браслет, который Земля носит на щиколотке, как Крэг — золотую цепочку, и Земля мотает им время от времени так же, как и Крэг. Смешался с моим потом и потом всех других морей, их секрецией, излитой на меня в предобеденный час.

Однако я должен найти Крэга. Схватить его за голень с вьющейся по ней золотой цепочкой, с вечно порхающей на ней татуированной бабочкой, — аккуратной, красной. Проблема в том, что я не знаю, где Крэг живет. Где он остановился.

Естественно, он не оставил мне адреса: мы разъехались на каникулы всего на несколько недель и рассчитывали, что нам вполне хватит телефона и электронной почты. Но именно ими я сейчас и не могу воспользоваться.

Я не могу ничего сказать, не могу нажать кнопки в телефонной будке; я уже не говорю о том, что я не могу купить телефонную карту, я не могу поменять фунты на австралийские доллары. Я ничего не могу. Моя кредитка со мной, но я не могу даже узнать, жива она или заблокирована.

Я где-то читал, что карты, открытые британскими банками, действуют еще долго после того, как человек умер, почему-то их нельзя остановить с той же легкостью, как в том случае, если карта объявлена пропавшей. Все дело, наверное, в том, что карта — собственность банка, а человек — нет, и его смерть для банка всегда остается гадательной. Она его не касается. Но эта любезность делает мне мало пользы: я не могу всунуть карту в банкомат и нажать на кнопки, хотя мой пинкод, , уцелел и в смерти.

Сохранился вместе со всеми богатствами моей души. Жаль, он не дает мне доступа к моей материальной наличности. Мне не хватает тела, чтобы воспользоваться им. Точнее, телу моему не хватает сил. У него нет власти прикосновения, нажатия, толчка, удара, — короче, изменения внешней среды. Действия и противодействия. Я знал это, но до конца понял только сейчас.

Я не созерцатель, потому что движусь, выбираю, что созерцать, сменяю картинки, чувствую все, — но странное безвластие, невмешательство во внутренние дела мира окутало меня. Я могу выбирать картинки, места и времена, те или другие, но я ничего — ничего — не могу изменить в них. Да, я могу пойти в интернет-кафе и заглянуть через плечо любому, но не могу нажать на кнопки, открыть свой Rachmaninov.

I am, actually, nearby and can pop in» Мои варианты? Я опустил руки, все еще распростертые, со всеми дарами морей в них, переступил коралловый обруч и пошел к остановке автобусов. Я не поеду на такси; оно ведь не поедет ради меня, а соседство кого бы то ни было одного, обладающего тем, чего я лишен, мне чуждо, больно. Я поеду в массе, среди тех, кто лишен хотя бы того, чем я наделен, по своим потребностям и возможностям, в избытке: денег.

Я сяду — если повезет — у открытого окна и буду смотреть на плоские зелено-песчаные пейзажи Квинсленда. Я так и сделал. Я рассчитывал, что автобус будет автобусом путешествий моего детства, маленьким, низким, раскаленным желтым жуком, но это был хорошо кондиционированный белый лайнер. Это хорошо. Мир напoминает мне каждый миг, что умереть — не значит вернуться в детство.

Назад действительно хода нет, а есть ход в продолжение взрослой жизни. Сколько бы я ни играл в нищету, я уже шагнул в мир свежести и разумного комфорта даже для бедных. Ладно, я не буду пятиться назад. Я сел и поехал, и смотрел на парки и шоссе Брисбена сквозь бледно-зеленое тонированное стекло. Я ехал в Изумрудный город, а ветерок и зной, перемежаясь слоями, заходили в открытые люки автобуса.

На улице было 27 градусов тепла, и было время обеда. Итак, я могу сделать следующее. Пойти в lunchtime в пять самых модных кафе города и попытаться найти там Крэга. Шансов на это немного, но другой идеи у меня нет. Если он не спит сейчас, что легко может быть, и не охотится в одном из национальных парков с фотоаппаратом за коалой, что может быть с еще большей вероятностью, он где-то ест. Наверняка не один и наверняка в самом модном месте.

Инстинкт, не тщеславие, которого он тоже не лишен, ведет его туда, где есть помеченный, гарантированный центр событий. Он безошибочно выходит в центр света, как клоун — в лучи прожекторов. Но есть и другая возможность. Он просто работает дома. То есть кроит что-нибудь в гостинице. И тогда у меня нет шансов его найти вплоть до вечера. Я не могу открыть все двери во всех бесчисленных притонах города, — я имею в виду просто места, где живут: от дорогих отелей до хостелов. Крэг живет где-нибудь в трех звездах, но и это не облегчает моих поисков.

Ведь я могу войти только в ту комнату, дверь в которую открыта. Я не могут ничего взломать, толкнуть и открыть, ничего. Я иду только вслед за идущим. Я обречен на массы, общество рядом, на присутствие хотя бы одного другого. Я могу быть тотально одинок и независим, да, но только в том случае, если у меня нет другой цели. Если в данном случае я не ищу Крэга. Но я ищу его, и эта цель, помноженная на мои ограничения, диктует мне мой план.

Есть еще одна возможность: он гуляет где-нибудь по берегу, собирает осколки камней, ветвей, игрушек и смотрит то на юг, то себе под ноги. То садится и начинает записывать свои мысли в тетрадь. Он совсем не писатель и почти совсем не читатель, афоризмы Уайльда — исключение, но иногда он, в виде исключения, записывает и свои афоризмы. Я очень желал бы составить ему компанию, но где и на каком берегу его искать?

Пройти всю линию прибоя штата Квинсленд? А если он углубится в лес? Нужно на что-то решиться, и я решился на самое банальное: пройти по standard tourist attractions 20 центрального Брисбена. Я рискну остатком утра ради этого. Я тоже иногда записываю свои афоризмы, но только в памяти, и эти слова обычно связаны не смыслом, как это бывает в случае Крэга, не мыслью, а ритмом. Совпадением мелодий и звуков. Мои афоризмы — просто атомы опыта, а не его итоги. Я — дитя не аналитичной цивилизации, и этим все сказано.

То есть с цивилизацией может быть все сложнее, но я-то точно не думаю. Ну, а у меня и бумаг нет. Я просто счастлив их счастьем. Вот рыжеволосый парень идет на меня, в модной, по лондонской моде, бледно-лиловой рубашке и розовом галстуке.

Парень спешит в «Косту» на углу: прилавок и длинная, но двигающаяся мгновенно очередь к нему, выставляющему на обозрение сандвичи и тортиллы. Прощай, парень! Я чувствую, у тебя хороший день, но я не составлю тебе компанию: твое место не лежит на траектории Крэга, хотя, если бы я был менее догматичен, я бы туда зашел. В конце концов, у меня есть своя жизнь, и, может быть, глядя на футбол в дешевом подвесном телевизоре, — до чемпионата мира еще далеко, но внутри, судя по шуму, точно смотрят футбол, — я был бы более счастлив, нежели я, нашедший Крэга или же измученный до отчаяния его бесплодными поисками.

Крэг проснулся утром от лязганья цепей: за окном вывозили мусор, там, за забором, был двор call-centre, центра обработки клиентских звонков; Синтия так объяснила ему, почему даже в воскресенье вечером, в Пасху, там черная женщина в абсолютной тишине и пустоте пылесосит палас, а другие женщины, белые и иначе цветные, в других комнатах и на других этажах что-то делают. Переходят с места на место. Ну, а теперь они выносят бумаги. Они каждое утро вывозят тонны мусора.

Крэг перевернулся и впечатал себя в матрас еще плотнее, вот так, чтобы вся тяжесть перешла из него, а он пропитался покоем, сном. Рядом со щекой лежало одеяло, небольшое, бледно-зеленое, с оборкой, и его запах, привычный с детства, — не определимый, телесный, сложный, — заглушил для Крэга шум цепей. Он уснул и увидел сон. Он идет по правому проходу собора в Гилфорде. Он оставил машину на улице и вошел сюда.

На улице пасмурно, но дождя нет. Перед тем как войти в собор, он оглянулся и увидел на абсолютно пустой площади, больше похожей на аллею чередования ярко-зеленого газона, еще более яркого от соседства сложносоставных, серых в разной степени туч и серых полосок асфальта свою красную машину. Она стояла на парковке справа. Он повернулся и вошел в собор. На входе его встретили две женщины и плакат: «Каждая минута работы собора стоит 1 фунт».

Женщины дали ему два маленьких буклета. И он пошел по проходу, не центральному, а левому для него и правому для собора. Зачем он пришел сюда? Но здесь так хорошо. Никого нет. Один он. Даже женщины вышли на крыльцо. Он оглянулся и увидел их седые головы за резными стеклянными многостворчатыми дверьми, — лучше сказать, вратами, — в собор. Женщины наклонялись друг к другу, но ангелы, — именно они, авангардные, худые, некрасивые ангелы, вырезанные на стекле, — мешали ему увидеть женщин подробнее.

Да он и не хотел этого. Он шел и смотрел на новые круглые витражи, — стекло в них было ярким, гнетуще-веселым, а изображения и шрифты подражали средневековым рукописям. Заглавные буквы были витиеваты и красны, а важнейшие моменты текста выделялись цветным — например, синим — полужиром. Он прошел две трети собора, — огромного, построенного вскоре после войны в графстве, истонченном бомбежками, и сел на простое офисное кресло, точнее, стул.

Было тихо, и Бога не было. Он где-то был, но отсюда ушел. Крэг подумал, что, если бы с ним был кто-то, Бог мог бы спуститься поговорить с ними, но этого второго человека не было. Он был один. Его машина стояла на сером асфальте, граничащем с кислотным, салатно-зеленым лугом, цвет которого, Крэг чувствовал, прямо сейчас становится еще более ядовитым от соседства туч.

Черно-сизые на горизонте, серые, как мокрая серая замша, над деревьями, стоящими на краю луга, и молочно, безнадежно серые тучи — над красной машиной. И никого вокруг. Только две женщины и ангелы, вырезанные на стекле. Потом у него зазвонил мобильный, но звонок сорвался. Он попытался выяснить, кто звонил, но не успел.

Звонок раздался вновь, теперь у него над головой. Он так далеко оттуда, как только можно быть. Более того, он и на противоположном сезонном полюсе от того дня, в котором только что был: сейчас весна, а он был в Гилфордском соборе, чувствуя осень во всем.

Нельзя оказаться дальше — ни во времени, ни в пространстве — от того, что он увидел во сне. Он думал это урывками, почти тычась в спины не проснувшихся людей в коридоре и на лестнице: из-за пожара или его угрозы лифт как средство передвижения был исключен.

Он думал при свете желтых коридорных лампочек, свет которых мгновенно всасывался белыми, закругленными на поворотах стенами, о том, что если время — это такой же глобус, и у него есть противоположные времена: осень—весна, лето—зима, то он только что проткнул этот глобус насквозь, переместившись по приказу сирены из сновиденной, чудной осени, как хороша она была, в весну Брисбена.

Он вышел в весну Брисбена, и она тоже была хороша. В ней не было предгрозовой духоты, ожидания, паузы, — и было присутствие, и было людно. Крэг вышел в весну Брисбена — которая для Брисбена реально была осенью, ведь здешние сезоны просто противоположны сезонам в Англии и почти везде к северу, который здесь возлюбленнее юга. Споткнувшись о порог и чуть не выронив одеяло, Крэг вышел в осень Брисбена из своего сна окончательно.

Они шли молча, Крэг, в своих голубых джинсах с завязанным зеленовато-желтым узлом в руках, и Джейсон в красном шарфе на белой футболке. Парень приехал сюда отдыхать и каждый день пасется в клубах, пытаясь найти кого-нибудь.

У него, он сказал, несчастный вкус: ему нравятся энергичные блондинки с грудами волос, взбитых в вертикальную химию. С серьгами в носу и татуировками на талии, при этом полные перспектив, жизни, планов. Нравится ли он им, неизвестно. Любят ли они его русые глянцевые ресницы? А спокойные, слегка грустные голубые глаза? Кажется, он неправильно определил свой вкус, и ему нужно выйти за его границы.

Крэг хотел намекнуть ему на это, но просто задал пару вопросов, чтобы уяснить вопрос для себя. Возможно, он будет дружить с Джейсоном в Лондоне, ведь парень учится в том же колледже, что и он сам. Мир еще более мал, если можно так сказать, чем он же, предстающий во сне, где все доступно, проницаемо, насущно.

Или наоборот — несущественно, но эта несущественность открыта с самого начала. Крэг думает, что реальный мир делает большим обилие мусора. Только если это так, становится понятно, почему люди в call-centre ежедневно выгружают тонны отбросов. И напротив, эта ежедневная работа — возможное подтверждение его догадки. Мир делает большим ненужное, то есть связанная с присутствием ненужного необходимость идти окольным путем и видеть груды битого стекла, в которых играет солнце, белую бумагу, фигурки из нее и прочие чудеса пустоты, шедевры банальности.

If only I could find what I need at once. But it seems I can do this. To pierce the globe with a single movement, not to twist around its landscapes like a grass-snake so that the whole life is lost even before approaching the goal a millimetre closer. It looks like I can do such things Сам он, видимо, рассовал свои приоритеты для спасения — деньги, карточки, возможно, документы — по карманам синих потертых джинсов.

I mean, when travelling. I remember it since I was born: it was bought before I was born Они вошли в магазин. Человек со светло-шоколадной кожей, говоривший по-английски с непонятным акцентом, добавлял новые свежие газеты в лоток, молодой белый поправлял выкладку молока.

Крэг взял пинту молока и пошел по проходу. Белый хлеб, клюквенный сок, что еще? Джейсон взял масло, сосиски, соус карри, пачку Wrigley. Уже перед кассой Крэг взял шампунь для окрашенных волос и номер The National Inquirer Они расплатились и вышли на улицу. Мужская одежда и обувь. Нижнее белье, колготы, носки. Косметика, парфюмерия, здоровье. Косметика, парфюмерия. Развлечения, отдых, подарки. Товары для творчества. Прочие товары. Пристрой от орга. Сбор денег до Раздача заказов до Информация от организаторов об этапе закупки.

Информация от модераторов. Где эта тема? Что с закупкой? Вы не можете отвечать в этой теме. Ветка для информации. А заказывать только с галереи или можно и с сайта? Добрый вечер, заказ. Заказик на мой любимый костюм. Доброе утро. Если чего то нет в галереи , напишите, я добавлю. Вроде все обновляла, возможно что то пропустила. А состав костюма можно точнее? Отказы не принимаю, заказы и дозаказы приму до понедельника Добрый день,Татьяна!

Нужен ваш совет. Понравилось платье www. И подскажите как оно по качеству? Параметры модели на фото: Если посмотреть на модель платья, оно в бедрах свободное, можно думаю S. Качество отличное Спасибо за информацию! Добрый день! Добрый день. Татьяна, как быстро обычно происходят раздачи? По разному от 2-х недель до месяца. Бренд Ненка в прошлый раз очень быстро пришел. VM подольше, некоторые модели отшивают. Сбор до East Nights - косметика Вид: Классический Дерево Лента. Последние темы форумов.

Нужно быть ночные клубы санкт петербурга с ценами статью

Гоша решает жениться на Алле ради отдельной комнаты. Алла согласилась не только для комнаты, а для давней мечты. Саша решает доказать Тане про гражданскую позицию и бойкотирует стройку. У Аллы встреча с иностранцем. Кузю засмеялся шуткам Гоши и сам Кузя намочил штаны. Теперь он думает как отомстить ему. У Тани проблемы насчёт визита родителей.

Саша надевает рыцарские доспехи и испытывает время где рыцари ещё существовали. Кузя переписывается с самой Бузовой, а Саша вместе с Таней пытаются рассказать папе о своей любви. Только папа узнаёт другую любовь. Алла и Таня спорят кто из двоих лучшая девушка что умеет думать не только о себе, а Саша работает официантом.

Гоша решает заняться сексом с близняшками, но в момент начала задумки приезжает сестра из Украины с племянником в придачу. Сестра решает отправиться к врачу, а Гошу посидеть с племянником. Гоша решает передать обязанность Кузе. Гоша в последний раз завалил сессию и ему грозит армия.

Чтобы избежать такой судьбы, он переспит с дочкой учителя. Чтобы Сильвестр не боялся за своего сына в общежитии, он поселяет туда Гену раз Гоша ушёл в армию. У Кузи талант к шахматам. И он хочет проверить на практике свои таланты. Сильвестр Андреевич говорит Саше что Майкл - не тот как думает сам Саша. Сильвестр Андреевич не хочет чтобы Саша был одиноким и присылает Саше каталог с проститутками. Таня начинает как этому положить конец пока не настал ход пробам.

Саша думает как подарить Тане на праздник их первого поцелуя. Таня думает, что Саша забыл эту дату из-за того что у неё самой выпал прыщ прямо на носу. У Майкла проблема с учёбой физкультуры. Кузя собирается получить велосипед через акцию который находится на бутылках пива. Друзьям это не нравится, так как это приведёт к неизбежному алкоголизму. Сильвестр Андреевич обижен на Сашу потому что он староват от сильных бодрых вечеринок и на Мартынова потому что он направлял Сильвестра на бодрые поступки потому что сам Мартынов делал бодрые дела , что он староват.

Кузя и Майкл решают изменить решение и приглашают Сильвестра на дискотеку. Друзья Сильвестра Андреевича хвастаются девушками сыновей, но сам Сильвестр стесняется показывать девушкой Саши так как различие других девушек очень большая.

Это грудь. Сильвестр решает исправить положение в тайне от Саши. Таня заснула пока она занималась с сексом с Сашей. Она боится что она станет легендой, что один человек умер во время секса. Кузю обозвали жмотярой так как он не делится со своими одноклассниками-каратистами. Кузя решает изменить их решение. Вика подруга Аллы влюбилась в Кузю, Саша волнуется перед экзаменом, а Сильвестр Андреевич собирается помочь своему сыну и даёт ему капли.

Кузя получил травму головы и врач запрещает ему заниматься каратэ. Саша со своей командой астрономов отмечают первую сессию. Но Майкл думает как отметить, вместе с Сильвестром Андреевичем и друзьям Саши. Саша изменил Тане. Но Таня с глупости подумала что это правда и проросло в настоящую правду при всех его друзей и его родных. Сильвестр Андреевич хочет похвастаться вещицей нового поколения, так как Мартынов уже показал свой, Таня хочет ради того чтобы Саша почувствовал себя виноватым и собирается переспать с одним другом из общаги, а Алла доказывает Кузе свою любовь несмотря что это безответно.

Сильвестр Андреевич влюбился в учительницу русского языка в университете, так сильно что равняется с прошлой любовью. Сильвестр Андреевич решает доказать Вере свою любовь и притворяется и даже становится на время писателем. Кризис настал у Сильвестра Андреевича. Только он этого не знает и Саша с Таней хотят разобраться самостоятельно пока он на почве любви делает дела. Саша хочет поучаствовать в лиге КВН чтобы Таня заметила его и изменила собственное решение.

Сильвестру не нравится житьё на общаге во время разорения и хочет покончить с собой незаметно. Алла бросает курить, и у Сильвестра Андреевича появился план о получении своего бизнеса. Майкл влип по глупости. Петрович собирается выгнать Сильвестра Андреевича, но Майкл решает помочь Сильвестру. Таня не получила положительного отзыва и Алла рекомендует ей работать в секс-шопе, а у Аллы проснулась "секс-аппетит" на Кузе. Сашу приглашают на астрономическую конференцию в Цюрих, а денег на зло нет.

Папа решает стать официантом чтобы заплатить за поездку на Цюрих и обратно. Вот у Кузи проблема с деньгами, и хочет что-то предпринять чтобы не ударить грязь перед лицом своей любимой девушки. Кузю нужно оплатить счета Аллы и думает как найти денег. Сильвестр Андреевич снова решает получить деньги благодаря своему охраннику Гене за те деньги который Гена сохранил во время службы до разорения босса.

Чтобы скрыть другу Сильвестра Андреевича что он разорён, он выставляет общагу как съёмку реалити-шоу. Таня решает выполнить список романтических свершений и начинает с двумя мужчинами. Саша узнаёт про этот список случайно, и ему смущает пятое задание. Алла наряжается любимой героиней Кузиной сказки ради романтики, Таня решает подарить Саше подарок чтобы Саша понял её отвратительное поведение, а Майкл думает как перехитрить Петровича чтобы подпустить к себе девушку в общагу прямо в праздник.

После того как Сильвестр Андреевич признал себя импотентом, Саша и его друзья решают восстановить его сексуальную силу. Таня находит любовь там где ей не приходилось, а Саша хочет доказать Петровичу что в его время были астрономы прошлого поколения. Сильвестр Андреевич "насвистел" в тюрьму где ему находится дело в прокуратуре, а Таня заболела ветрянкой. Саша хочет ей помочь так как он болел это болезнью раньше.

Сильвестр Андреевич снова стал богат, но молчит остальным чтобы не получить сглаза. Саша думает что с ним проблемы с психикой. Сильвестр Андреевич не может заснуть без храпа Кузи, и Кузя согласен помочь ему. А Майкл ради Саши решает вернуть ему Таню. Но как оказалось, Майкл забыл важный принцип дамочек что когда она не знает что творит, сразу помогает тот кто сменит принцип. Кузя забыл подарить на 8 марта Алле подарок и думает что было если бы она была с Майклом.

У друзей начинается мечта, кто с кем будет с участием альтернативных реальностей , пока не придёт Сильвестр Андреевич. За помощь Сильвестру Андреевичу в дни разорительной смуты, он обещает выполнить по одной просьбе друзьям Саши.

Таня думает как деликатно расстаться с Владом, а Саша от своего отца должен передать Вере слова что он любит её. Папа разозлился на Сашу во время когда сам Саша пытался доказать что Сильвестр Андреевич любит Веру, и не хочет с ним разговаривать. Саша чтобы извиниться, переезжает на время на Рублёвку, но ему будет трудно извиниться перед папой.

Алле снились тараканы как знамение улучшения материальных положений, а Кузе снился утопленник как знамение погибели. Таня решает положить этому конец чтобы переписать судьбу других на равную тому что Сильвестр Андреевич беспокоится о Тане что она с другим. Майкл приглашает в ресторан из Адлера своего друга Гурамчика, который он хорошо готовит.

Сильвестр Андреевич думает как притащить Веру на Рублёвку, а Алла и Таня решают помирить Влада и Кузю который дружба не возможно восстанавливать за несколько несчастных инцидентов со встречи. Таня не верит в чувства Влада, и хочет проверить его. И для этого она просит Аллу соблазнить его, а Кузю отвлечь чтобы он ничего не испортил. Влад собирается сделать предложение Тане, и Саша должен придумать как этому помешать, пока она не ответила Владу согласием.

Таня рада замужеству с Владом, но не рада что фамилия Влада, обидна для неё если поменять ударение. Алла просит Кузю купить прокладки, что он по ошибке путает дела. Сильвестр Андреевич не хочет есть еду Веры приготовленные её своими руками. Алла по ошибке одевает Танино платье, и Влад по ошибке думает что и Алла хочет свадьбы. Таня пытается убедить Влада не пить, что это заканчивается провалом из-за Майкла, Саша приводит во время свадьбы Тани девушку чтобы доказать ей что он придёт не один, а Алла хочет учить Кузю танцевать на свадьбе так как он не ценил танцоров у него в городе.

Таня переезжает к Владу после свадьбы, Алла и Кузя собираются жить вместе, Сильвестр Андреевич и Вера "делают гнёздышко" на Рублёвке, а Саша знакомится с Наташей как раз точная копия Тани. Неужели все закончится хорошо? Вера застукала Сильвестра Андреевича в трусах и в пиджаке. Она начинает подозревать секретаршу. Таня тем временем теряет кольцо. Саша дерётся с Владом из-за Тани так как она по ошибке обозналась.

Вере скучно на Рублёвке, и хочет чтобы Алла научила её жить как "Рублёвская Женщина". Таня хочет развестись с Владом из-за Саши. Но в тот момент когда она решает сказать Владу, бабушка Влада попадает в больницу. Таня развелась с Владом и испытывает на себе опыт "Разведёнки". А Саша сделал себе интимную стрижку. Майкл и Кузя стали лениться, Саша и Сильвестр Андреевич думают как бы шло если бы сам Сильвестр не стал олигархом, а Таня пишет SMS чтобы признаться ему в своих чувствах.

Таня решает надавить на Сашу жалость, Сильвестр Андреевич пытается с помощью Майкла подписать договор с армянскими партнёрами, а Кузя в прямом смысле этого слова написал на лбу Алле что она спала. Саша, Таня, Майкл, Кузя и Алла должны вспомнить, что случилось вчера во время празднования нового учебного семестра.

Кузя узнаёт что Алла изменяет с обычным вибратором. Таня тяжелее становится скрывать Саше о своих чувствах. У Тани проблема в аспирантуре. Её не замечают, и приклеили на спине листок со словом "зануда". Майкла не замечает одна девушка. Вера подарила Сильвестру Андреевичу беговую дорожку и требует, чтобы он пробегал по ней километр в день. Но в итоге по дорожке бегает Майкл. У Майкла день рождения, но Алла, Таня, Саша и Кузя поссорились между собой из-за того, как Майкл должен его отпраздновать.

Саша ради новой девушки, хочет установить пирсинг у себя. Только он должен выбрать где именно. Алла сказала Кузе, что он когда он делает романтику ей, всё становится одним и тем же. Вера хочет, чтобы у Сильвестра был отпуск на работе.

Кузя сломал зуб и не хочет идти к стоматологу. Кузя наконец-то получил роль со словами. Только Алле и Майклу это не понравилось, потому что в конце Кузя и Лиза целуются. Таня собирается быть с Сашей во время астрономического наблюдения, но из-за того, что Майкл постоянно пугает Аллу из-за страшного кино, романтика сорвалась. У Майкла завтра сдавать реферат по социологии, Но ему не чего бояться так как его лучшая подруга Таня будет принимать предмет.

Кузя узнал о лотерее и хочет выиграть автомобиль. Но денег нет и шанс получить высокую популярность на пути к провалу, и собирается забрать несколько у Аллы. Отношения на двух парах одновременно выходят на новый уровень. Сильвестру Андреевичу нужно жениться на Вере чтобы она разрешила заниматься с ней сексом, а Алла стала просить Кузю что с этого момента будет общий бюджет. Таня в восторге от хорошего реферата которая написала Катя.

Но она узнаёт когда Таня пытается поставить ей пятёрку, что Катя - девушка Саши. У Саши украли сумку. Деньги и документы Саши, это страшно, но он вспоминает что там были и интимные фото новой девушки, и отказывается от выкупа. Алла застукала Кузю на порнофильме. Кузя узнал что Алла беременна. Он решает намекнуть ей об этом что он готов к отцовству. Только Таня думает что девушка Саши беременна и хочет разоблачить её. Майкла уволили так как он не был на работе за пару недель. Сильвестр нанимает Кузю в качестве замены Майкла.

У Майкла депрессия от которого у него ушла Лиза, Сильвестру Андреевичу не даёт проходу видение Веры, Саша и Таня терпят чтобы не поссорились, а у Кузи и Аллы не могут заниматься сексом по одной причине. Кузя благодаря Дэну становится музыкантом и играет ночью на гитаре, что не нравится друзьям. Ребята решают показать что ночью спят, а не играют на музыкальных инструментах.

А Саша снова с Таней и пытается обмануть Иру что Саша больше не нужен ей, и выдаёт за ненормальную. Майкл страдает от того что его начальница загружает работой. И он придумал план как решить проблему не подумав что она жената на муже. Алла встретилась с бывшим который является милиционером. Вот Кузи и не повезло когда он с ним столкнулся и ему обвинили в хулиганстве. Сильвестр Андреевич пытается стать хорошим чтобы доказать близким что это так. Майкл ради своей жизни оказывается между двух огней.

Алла погрязла в долги клуба, и работает в том же клубе чтобы компенсировать долги. Таня хочет проверить на Саше обаятельность, который у неё никогда не работает, если она не будет кричать. Саша спросил Таню и Майкла как они впервые столкнулись. Чтобы он смог узнать их страшное прошлое, Саша выдаёт секреты друзей для облегчения миссии. Кузя стал популярен в универе, и к Кузе идут поклонницы.

Алле это не нравится, так как одна из поклонниц - одинокая девушка у которой нет парня за долгое время. Кузя узнал что он проклят. Но позже узнаёт что не только он проклят и думает, как наказать того кто это сделал. Кузя и Алла скучают по сексу, и придумывают дружеский секс. Им становится по душе, пока не узнают его друзья. Сильвестр Андреевич и Андрей Казимирович думают как помириться с Сашей.

Кузю доверили сняться в рекламе. Но Кузя не хочет сняться в рекламе презервативов, и Майкл решает как перехитрить Кузю. Саша и Таня играют в романтическую игру. Кузя решает снять клип чтобы продвигаться как Фабрика Звёзд на телевидение, Саша думает как сдать предмет которая будет принимать Таня, а Ашот готовится вернуться к жене. Кузя узнал что его любимые пирожки украли и даже съели, и хочет начать расследование и найти виноватого.

В общагу заселяют соседку для Аллы. Её зовут китаянка Лан. Теперь для Аллы появилась ученица для жизни, а в общаге жизнь без тараканов. Тараканы же будут на ужин. В общаге появился замена Петровича пока отдыхает на санатории. Его зовут Семёныч. Теперь у героев появились сложности над договорами.

Гоша заболел как раз в тот момент когда он собрался переспать с Леной из соседней комнаты. Романтическое задание скоро сорвётся если он не поправится. Папа не выдержал когда узнал что Саша рекламирует презервативы. И он решает решить эту проблему.

Кузя решает написать другую песню, так как одна и та же песня не приведёт к добру его выступление. Сильвестр Андреевич потерял визитную карточку бизнеса - ругань. Чтобы восстановить эту способность, он нанимает Гошу за деньги.

Кузя хочет играть на синтезаторе , но денег нет. Но Саша принёс свой и не зная что синтезатор Рэй Чарльза и он очень ценный. Во время Карнавальной ночи, всё стало известно: Кузя победил в конкурсе костюмов, Майкл поцеловал Аллу вместо другой девушки, а Алла стала девушкой Майкла. Майкл расскажет как всё произошло. Лиля хочет стать подругой Аллы, но Алла не хочет знакомиться с той у кого нет крепкой тайности, вегетарианства, и многих раздражающих Алле принципов Лили.

А Таня решает за Сашу отблагодарить Сильвестра Андреевича за гостеприимство. Это приготовить ему еду. Но Саша, как жертва "Танинных экспериментов с едой" решает предупредить его и обмануть "лже-повариху". Саша и Таня теперь живут в отдельном квартире подальше от папы. Но им вряд ли понравится такой вид применения всех вещей.

Алле придётся жить с крысой. У Майкла и Аллы есть новости для Кузи. И они решают как рассказать Кузе новость не боясь рисковать. Алла узнала что она поправилась и садится на диету, Лиля завела поросёнка, Таня и Саша сражаются против тараканов, а Кузя по просьбе Гоши идёт на турнир по шахматам. Майкл и Алла решают понемногу избавиться от чужих родственников, Таня остаётся за главную вместо Сильвестра Андреевича, а Гоша пытается переспать с Лилей во сне которая Лиля рассказала о виртуальной реальностей использовавшая при этом сон.

Кузя хочет помочь Лиле перебороть страх клоунов, Таня хочет узнать кого побаивается Саша из пернатых, а Алла хочет заставить Майкла не шутить при ней. Лиля застукала Гошу голым, что проявляется цепная реакция. Алла пытается узнать кто поставил Майклу засос который является укусом пчелы.

Всегда ссора решается сексом. И это знают Алла и Майкл. Но когда Майкл рассказывает Саше про этот секрет, две пары меняются сценами: Алла раскрыла секрет и Майкл теперь не может заняться с Аллой сексом по любому поводу, а Саша и Таня занимаются сексом когда тут "накаляются страсти" при шуме. Лиле снилось сон как она занимается сексом с Гошей.

И она думает что это предзнаменование. Лиля решает положить этому конец. Сильвестр Андреевич засел на компьютерные игры и задержался надолго что и стало проявляться игромания. Саша, Таня и Гена решают спасать его пока не привело к концу его существованию. Сильвестр Андреевич решает познакомиться с девушкой, Саша покупает Тане платье вслепую что её назвали её проституткой. Саша теперь работает в магазине бытовой техники.

Но ему не удаётся продать из-за того что он врать не умеет. Майкл соревнуется с Гошей чтобы узнать сколько у обоих количество девушек полученный за все романтические дела. Саше дали возможность дежурить в магазине ночью. У Кузи и Гоши появилась шанс поиграть на приставке на халяву. Лиля получила удар током и получила какую-нибудь способность. Только осталось ей узнать какая способность. Сашу уволили за мухлёж с деньгами на работе из-за начальника, и скрывает Тане что он работает пока он ищет новую работу.

Алла участвует в конкурсе Мисс Университет и просит Майкла помочь, а Кузя пишет песню ради того чтобы помирить одну пару. Гоша играет роль Лилиного парня ради её мамы, Алла готовит Майклу борщ и идёт на хитрость, а Кузя по ошибке продаёт завод и скрывается любыми способами.

Сильвестр Андреевич выгнал на время Сашу и Таню ради своей пассии, Майкл по ошибке научил попугаю ругаться, а Кузя и Алле дали шанс исполнить ещё одну песню дуэтом. Полина решает поссорить отца с сыном а Гоша пытается стать парнем Лили по-настоящему, но Алла сомневается в такую искренность Гоши. У общаги появилась свободная комната.

К Алле лезут фанаты, которые ей это по душе. Майкл на капле ревности, решает помешать этот набор. Сильвестр Андреевич ревнует Полину к тренеру, и пугает его, Майкл пытается отучить Аллу кричать без всякого повода. Таня на почве беременности, повесила как картинку снимок с УЗИ, как раз похожий на снимок Кузи когда ему дали для обследования.

Алла пытается встретиться со спонсором для Кузиных песен но Майкл думает что это часть романтики, из-за ревности. Алла купила джинсы и обнаружила в нём заначку в долларах и Кузя решает на этой наживы получить "джек-пот", Лиля просит Гошу убираться в комнате что он решает переманить в другого и после этого начинаются "Охота за Триумфом", а Алла получила от Майкла в глаз по ошибке и применяет это в свою руку.

Только Майклу станет сильный удар по его репутации. Гена раскопал прошлое Полины и вместе с Сашей должны помешать свадьбе Полины и Сильвестра пока она не состоялась. Гоша решает заняться пиаром, и продвигает Кузю. Но когда Гоша узнаёт что его написали в недобром свете, он решает изменить решение. А Сильвестр Андреевич и Саша ссорятся чтобы не рождённого ребёнка подтолкнуть на его будущее когда он появится на свет.

У Лили, Тани и Алле появилось задание чтобы узнать странности у двоих половинок. Это узнать почему Саша при Тане падает в обморок, а Кузя не знает куда девать игрушки подаренными поклонницами. У Саши и Тани появился долгожданный ребёнок. Но они ещё не опытные родители, и им становится трудно. Но тут на помощь пришёл Сильвестр Андреевич. Саша и Таня думает как назвать своего сына. Но мнения тут разные даже и у Сильвестра Андреевича который хочет это использовать.

Алла и Майкл расстались. Лиля решает помочь Алле, а Кузе Майклу. Только вот заканчивается всё хуже и хуже. Лиля напоила Аллу алкоголем, тем самым успокоив Аллу но с большой ценой, а Кузя с глупости подумал что Майкл пытается совершить самоубийство.

Для усовершенствования общаги, осталось немного. Следующим пунктом становится Антон: Мартынов знает что если Антон поймёт каково жить в "народе", он станет похожим на Сашу Сергеева, и вернётся к отцу. Но Антон упрямый паренёк, и исправляться будет сложнее. Саша не может быть двумя личностью одновременно, и оставляет маленького Алёшу Гоше.

Это для Саши большая ошибка, если собирается отмазку делать при зачёте и избегании прогулов. Сильвестр Андреевич достал погремушку для Алёши, который Саша всегда успокаивался в детстве. Саша решает узнать эту тайну любыми средствами.

Таня заболела, и она решает вернуться в общагу ради ребёнка. Таня выздоровела и молчит Саше, чтобы не лишиться свободы. Что будет если она перестанет жить свободой и если её разоблачат? Алла делает встречу в кафе с участием Антона, для того чтобы познакомить его со своей подружкой. А у Кузи скоро закончится терпение из-за Антона, так как если с Антоном будет хуже из-за кого-нибудь, всё общежитие будет уничтожено даже не оставив ни единого воспоминания.

Таня пытается научиться водить. Но она решила даже на сумасшествие так как она не лада с технологией. А Лиля пытается переспать с Антоном так как ей возбуждают парни-грубияны. Кузя получил шанс поработать вместе с самой певицей Нюшей. Гоша думает как ей отомстить так как он не любит тех женщин которые игнорируют. А Алла и Лиля проспорили Антону и в качестве наказания они должны исполнять их желания на один день.

Гоша и Майкл решают присылать проститутку Кузе чтобы решить его проблему с сексом который у него не было целый год. Антон пристаёт к Алле и она просит Кузю сыграть роль её парня. Гоша встретил старого друга и прикидывается одиночкой, что для Лили становится трудно.

Кузя получил кредит на тысячу рублей благодаря Антону. Но Кузя не смог вернуть эти деньги так как он получил под проценты. Что Кузя предпримет? Антон просыпается с некрасивой женщиной, и пытается узнать кто она, Саша нарушил главный принцип и попал в депрессию благодаря Майклу, а Лиля помогает Кузе заработать на обучении будущих гитаристов.

Лиля говорит Гоше что барабашка это не выдумка и доказывает ему не зная что такой тип злой, Кузя продал Германа и заскучал что он был ему другом так напудрил мозги Майкл Кузе , а Алла и Майкл познакомились с людьми божественной красоты. Но большой ценой! Антону по приказу и просьбе папы, отправляется в клуб анонимных алкоголиков.

Но чтобы папа Антона не узнал, он присылает туда вместо себя Кузю. Сильвестр Андреевич узнаёт что Саша в тайне общается с мамой, тем самым наплевав на слова что ей нужны только деньги, Кузя живёт с мотоциклом и ребята просят его купить гараж для мотоцикла, а Лиля лишила Гоше секса. А теперь мы носим одни и те же джинсы.

Он — на своем реальном клоунском теле несет белые джинсы швами наружу, с цепью из белого металла на боку. Я ношу их, как обычные белые джинсы на своем обычном, совершенно обычном, уже совершенно обычном для меня теле, лишенном присутствия в мире, не занимающем места в нем. Кровь перестала изливаться из меня и начала вливаться в меня, и я услышал обратное движение жизни ко мне, и никакой боли.

Я чувствовал себя ареной, античным театром цвета сепии, Колизеем с выщербленными амфитеатрами, разбитыми проходами, осколками ступеней и зноем везде. Я был пуст, заброшен, забыт. Не шло никакой трагедии, и не сходились гладиаторы на мне. Ветерок, весенний, легкий, дул с моря, и шелест близких благоухающих лесов на горах говорил, что не все зной, — и я отдыхал.

О, как хорошо это было. Но вдруг услышал я гром тимпанов, и звон кимвалов, и крики «Аттис», «Аттис». Зной стал гуще, и мне стало страшно. Голубое небо было надо мной, и деревья росли из трещин где-то высоко, в последнем ряду.

Я был театром, лежал распростертый, с открытой сценой сердца, амфитеатрами ребер, галереями ключиц и просцениумом чрева, тонувшим в тени. Почему в тени? Потому что вечер. Потому что тень пришла на небо. Огромная туча. А как зелены были леса на горах.

Рев вепря — победоносный, яркий, как рог на солнце, — разнесся по лесу, эхо его покатилось по горам, скатилось и упало на меня, прямо на сердце, как дурное предчувствие. Тихо стало, как перед грозой. И она пришла. Море, ласковое доселе, ударило в скалы. Горы, лесистые, мягкие, смотрели на море скалами, и море ударило в них. Ветер не замедлил рвануть, и леса пригнулись и потемнели, как лицо человека в печали.

И черная туча легла на все. Но еще было тихо надо мной. И я лежал на дне арены, разверстый, как она, камень на камне, земля на земле, и ждал влаги. Я жду влаги, я это понял и не удивился. Как же мне ее не ждать? Я так истомлен зноем. Воздух уже наполнился морем и дивно посвежел. Мне показалось, будто я лежу не на камне, а на земле, рыхлой земле с острыми стрелками травы в ней. Так хорошо. Это длилось мгновение, но долгим оно было.

Я спал, и я бодрствовал. Я забыл себя, и я слышал даже смутное там, далеко от меня и близко к морю: топот ног, рев зверя, веселые крики и колеблющийся страдальческий призыв, как звук рога. Но я не слышу имени — только протяжные «а» и «иа», разорванные шелестом листьев. Я был в таком театре в году весной.

Мне было 16 лет, и я впервые поехал за границу на весенние каникулы, в марте, один. Побережье было пусто: пасхальные каникулы мира, лежащего к западу от турецкой Анатолии, еще не наступили, как и русский сезон. Я увидел горы, отогревающиеся от зимы, море, приходящее в себя после дождей, я мял флердоранж не из бумаги и вдыхал его запах не из духов.

Деньги отца перенесли меня — всего за 8 часов, — из зимы на равнине к весне в горах. Я взглянул на весну в горах с гор еще больших, — ведь я так вырос, — и понял, что я избранный. Я не думаю, что я ошибся. Просто я не предугадал роль. Но что теперь. Дед отпустил меня без желания, удивительно на сей раз. Он все сильнее сдавал, забывал очевидное, но я не боялся этого. Я не боялся за себя. Я знал, что деньги отца вынесут меня из этой жизни.

Они — на моей стороне, хотя и не им я обязан чувству избрания. Они просто оказались там, где должны были быть. Они ничего другого не знают. Я не боялся за деда. По-моему, довольно для любой жизни. Но мне было больно. Я знал, что он уйдет скоро, а это значило, что я останусь совсем один. В каком-то смысле совсем один.

Ведь он знает обо мне все. С его уходом вся моя прошлая жизнь была обречена уйти. Мне будет больше некому сказать «Помнишь? Не думаю, что легко понять этот страх. Большинство людей моего возраста опутаны связями, родственники не дают им дышать, у них все еще есть отцы и матери или как минимум кто-то из них. У меня никого не было. Отец ушел в м, когда я еще не обрел воспоминаний, я даже не помнил его, а мама умерла в м, и с ней ушел целый мир — ушел в свет, но оттого не менее безвозвратно.

Я был так напуган уходом деда. На этот раз я не лгу, говоря «я не боялся за него» и «я был напуган» одновременно. Я думаю, что бояться за других — значит еще сохранять мужество, но поддаться неопределимому, вязкому, заячьесердцему испугу — значит, остаться без всякого оружия против жизни. Я был напуган и не мог сознаться себе в этом. Этим он хотел сказать кому-то, что смена власти — обычное явление. В смысле, не событие. Он уже это видел.

Это в порядке вещей. Это ново, но новое — в порядке вещей. Я это понял и этому поверил. Я также понял, что тоже, несомненно, доживу до сходного события без помощи советской власти. Я дожил и в тот день, — я знаю, что это был какой-то из дней, когда мама еще была жива, — оставил, по обыкновению, уходя в школу, постель не закрытой.

Я не стал менять своей привычки. Ведь он смирился с ней, столь строгий во многих других вещах. Когда я пришел из школы, он встретил меня с сухим, печальным лицом и говорил со мной не больше и не меньше, чем обычно, но как будто с неловкостью.

Когда я лег спать, мама пришла и поцеловала меня в лоб, чего она не делала уже давно. Я сжал ее широкую неловкую руку и поцеловал ее в тени и тайне моей подушки. Я еще не знал, что она умирает, но угроза стояла над нами. Был год, не было ничего хорошего в нашей жизни в тот год, но я рос, и мама пришла сказать мне, что это хорошо. Теперь я знаю, почему у самых умных людей всегда наивные глаза: смотрящие вперед прямо и легко.

Они не сомневаются в том, что все будет хорошо. Они надеются твердо, и я знаю, что надежда — главное, что дед дал мне. Не уроки фортепиано, не немецкий, не математика, не деньги, хотя все это было важно. Это все. Он раздумывал, что купить, чтобы накормить меня, и снова считал деньги. Он улыбался при встречах со знакомыми и радостно говорил «Ах! Когда я заговаривал о маме, он умолкал, давая понять всем своим видом, что не намерен вести этот разговор в том тоне, на который сбивался я.

Я так радостно говорил «мы с мамой», но он всем видом говорил мне, что радость должна быть другой, что радость этого воспоминания должна перестать радовать меня. Он хотел, чтобы я вырос. Я вырос. И что же случилось со мной? Где моя надежда?

Здесь, пожалуй, я заткну сам себя, так и не приученный быть порядочным человеком изначально, с чистого листа, но способный вернуться на ровную дорогу вовремя. Тогда я увидел весну в горах и понял, что должен что-то совершить.

Необходимость, неизбежность свершения поднялась ко мне, стоящему на горе, снизу и ушла куда-то выше меня. Но я получил знание. Я был как море под туманом и стал как море после того, как солнце взошло. Солнце взошло для меня, я объехал всю западную Турцию, я влюбился в эту родину экстаза, родину темных мистических культов Астарты и Аттиса, родину дервишей и вечной измены себе, — я вернулся на свою родину. Дома в слякоти и зиме я нашел еще больше ослабевшего деда. У меня ничего не болит, просто ноги не ходят.

И печень работает безобразно. Когда в Сибири наступила весна, наступил день, когда в его наивных глазах появилась желтая тень. Желтизна начала с каждым днем заливать его все больше, и я думал, что это цвет ужаса, но я еще не знал, что есть еще и оранжевый цвет. К маю он стал как маленький мандарин, я приглашал врачей, я возил его к врачам, я делал все, что мог, я был уже взрослым, и я знал правду. Я готовил и ходил по магазинам, но он уже почти ничего не ел. Я думал, что, если он будет есть, это поддержит его еще какое-то время.

За три дня до конца пришел его друг, семидесятилетний бывший учитель, и принес ему паровую котлету, приготовленную его женой. Они не считали, что я не способен приготовить паровую котлету, — они знали, что это не так, просто не знали, как иначе выразить свою любовь. Они посидели в его комнате, он съел котлету.

На ужин он вновь ничего не ел, и, когда я закричал:. Варя была соседка, приходившая колоть ему снотворное вечером. Он уснул, и это был последний день, когда он вставал. На следующий день я проснулся рано и сразу зашел к нему. Он лежал с открытыми глазами и, приветственно смежив их, сказал:. На следующий день, когда я утром зашел к нему, мы поговорили о том, когда вызвать врача. Он сказал:. Я вызвал врача на пять, а полшестого он умер. Мы сидели у его постели вдвоем, вместе с участковым врачом, которая приходила к нам лет двадцать, еще до моего рождения.

Она закрыла ему глаза и написала справку о смерти. Дед родился в году и умер в том же городе, в котором родился. Он умер без жалоб, как птица, не давая напутствий, — ведь он все уже сказал мне в другие дни, и мы обсудили все мои планы — ехать учиться за границу, стать художником, может быть, архитектором, добиться независимости от отца — скорее раньше, чем позже.

Когда осмотришься, надо обязательно найти работу. Смотри сам, где жить. По ситуации. Я понимал, что значат его слова «по ситуации». Они значат «думай». Все дело в том, что в какой-то момент я перестал думать. Я взял деньги, я был занят, но то, что было занято мое время, еще не означало, как я думал, что работает моя душа.

Я перестал думать. Деньги притянули меня к отцу, и я попал в эту самую «зависимость». Может быть, не полную, но достаточную для того, чтобы привести меня вечером 31 марта в машину, остановившуюся возле дома на Кутузовском проспекте. А я думал, я знаю, как пройти, не падая, узким путем благодарности и свободы.

Наверное, смерти сломили меня, надорвали мой разум, а я и не заметил этого сразу. Если теряется разум, трудно заметить это немедленно. Вместе с ним теряется слишком многое из того, чему стоит доверять. Я остался один и хотел прислониться к отцу. Быть с ним рядом. Это так понятно. Сейчас мне кажется, что слишком понятное, понятное без участия разума и драпирует смерть.

Всякую смерть — необязательно такую, как моя. Временную смерть, остановку жизни. Если я все же встречу — когда-либо — деда, я скажу, что он был прав. Я дожил до поллюций без помощи советской власти и мог дожить до полного секса без денег отца. Без тех, которые я рассчитывал получить за то, что, достигнув совершеннолетия, решил поработать его сыном и дать ему работу отца.

Я купился на дешевку. Мне почему-то кажется так. Может быть, мне просто хочется иметь объяснение. Найти факт своей моральной ошибки. Потому что, если я был более или менее прав, как объяснить то, что я умер, — ведь мы ни разу до этого не устыдились своей вечной надежды на то, что все будет хорошо. Я понял, что я, и я понял, что сейчас, и понял, что умираю, когда туча, пришедшая с горы, повисла низко надо мной, ветер прошелся по амфитеатру, просцениум с разбитыми лицами героев ушел совсем во тьму, а первая капля влаги упала мне на губы.

Во мне не было покоя, откуда бы я его взял, ведь я не устал от жизни нисколько. Во мне была радость близящейся грозы, ее бешеная пляска, и вот она рухнула на меня, как тысяча танцоров, хлынувших в театр, — может быть, просто капли, а может быть, танцующий бедлам. Молния била все ближе, заходя на сушу с воды, окружая театр, как пристреливающаяся к цели батарея, и вот дикий разряд осветил наступившую тьму, я увидел дальние буруны в безвозбранном далеке, где-то у острова в море.

Гром слился со звоном и криком:. Я уже не слышал звона и грома вокруг, только поднимался выше и выше. Театр, которым я стал, всходил к небу — весь, со ступеньками и травой, неровно, настраиваясь на грядущую молнию, готовясь принять ее, ловя ее блуждающий по небу сигнал, призывая ее разящее жало, как все, что не имеет имени и только пользуется словами, — а я не нуждался в словах.

Я стал театром, — зачем мне нужен язык? Она ударила в меня, прямо в центр сцены, и я перестал себя сознавать. Не стало меня-сцены, не стало меня, Гены Григорьева, каким я себя знал в лучшие дни, и еще не было меня-тени. Куда я ушел? Где я был? Я не знаю. Это тайна, и я не мастер ее разгадать.

Сейчас пришло мое иное время, и я вернулся в мир таким смешным. Чего ради? Это ничем не лучше, чем спрашивать, зачем я родился. Эта-то тайна поддается открытию каждый день. Каждое «сегодня» вываливает свои секреты. Свои задачи. Отдать белье в прачечную. Вариант: купить стиральную машину. Купить ноутбук. Вариант: просто заменить монитор. Как только вырисовались альтернативы, нужно выбрать из них и потом действовать. Как выбрать?

О, нет универсальных законов. Есть общие принципы. Есть игральные кости. Но я думаю, что полезно подумать. Вариант: посчитать. Я не смеюсь, я правда так думаю. Или считаю. Но в данном случае это одно и то же. Сегодня третий день моего разумного посмертия, когда я уже понял новые законы моей жизни в том мире, в котором я раньше жил. Я собираюсь иметь fun Слетать посмотреть, как живут друзья. Увидеть их всех. Я ведь не знаю, надолго ли мне это счастье.

Может быть, меня ожидает новая тьма. Так почему бы не смотреть на свет? Теперь это просто дело самоорганизации. Мой план будет простым. Я повидаю девять друзей за девять дней — по одному в день. Если у меня будет больше времени, я увижу больше народу, — но потом. Не сейчас, когда я должен насмотреться на тех, кого люблю.

И я проведу с каждым из них только день, — иначе, боюсь, не смогу повидать их всех. Девять дней — мне кажется, у меня должно быть столько. Точнее, я надеюсь на это. А надежда — уже основание для мысли. И вот мне пришла такая мысль.

Такой проект. Я буду стоять рядом с ними, ходить рядом с ними — или оставлять их на минуту, ведь, конечно же, в ходе дня у всех из них случатся ситуации самые разные, включая серьезные, когда им будет нужно остаться наедине с собой или кем-то. Я люблю их и дам им свободу невидимости. Теперь я познал и оценил ее. Она бесценна. Мне кажется, я не буду оценивать их и тогда, когда их вижу, так велик мой голод, моя жажда, моя зависть и моя грусть.

Все предельное достигает края и становится тем, что отрицало собой: я увижу их, и мне станет ведом покой, жертва и радость. Передо мной, как всегда, стоит вопрос приоритетов. Кого я увижу первым? Я не буду писать список. Я доверюсь чувству.

Чувство скажет, что нужно делать в каждый конкретный момент. Я вот подумал так, и оно сразу сказало мне, кого я должен увидеть первым. Ночное небо над Западной Сибирью было черным провалом, космосом. Салон клубного класса мягко подрагивал, видимо, от порывов ветра. Я лежал в пенале, в котором было все для сна: разобранная постель, рассеянный белый свет, уединение и покой.

Но мне было очень мало что из этого нужно, как не нужен был и сон. Я задраился, лег и полетел, не обслуживаемый никем, не нуждающийся ни в чем, кроме достижения цели — Брисбена — в срок. Я полетел в Брисбен, еще не зная, что я полечу над родиной. Через три часа после вылета из Москвы я достиг ее.

Там, во тьме, лежала Сибирь. Западно-Сибирская равнина, твердь — одна из самых надежных на земле. Я закрыл глаза и пошел через поле: поле лежало в свете, оно было ржаным, оно было в августе, и я был не один. По полю шла конница, — не по дороге во ржи, а прямо через поле. Почему так? А почему нет? Был год, и я был там. Я опрокинулся туда нечаянно, — просто закрыл глаза, подумал о родине и попал. Ну, не совсем верно сказать «подумал», потому что я представил ржаное поле с редкими соснами и себя в нем, но время и компанию я не выбирал.

Меня туда закинуло — лицом к солнцу. Впереди отряда на каурой кобыле ехал капитан Томин и рядом с ним, на вороном жеребце, штабс-капитан Дневцов. Томин передал Дневцову карту и достал папиросу из портсигара. Второй день они пытались найти позиции красных, узнать конфигурацию фронта на этом участке, но им ничего не удавалось. Красные как будто исчезли. Объективно дела складывались хорошо. Разрозненное белое подполье, — а именно к нему они и принадлежали, еще недавно скитавшиеся без армии, без руководства и руля, — перестало быть подпольем.

Советская власть пала, августовская сессия Сибирской думы должна была начаться на днях. Прибывали союзные войска, соединяясь с мятежными чехами. Чехи ехали по России с санкции Центросибири — объединения большевиков и эсеров — с объявленной целью: не участвуя в междуусобной войне русских, достичь Владивостока, там сесть на корабли и выехать домой.

Осколок Австро-Венгрии — независимая Чехословацкая Республика — ждала и звала осколки Первой мировой войны, застрявшие на Урале и в Зауралье, в сказке Сибири, нахлебавшиеся этой сказки по самые погоны. Непонятно, зачем они сломали обещание, — наверное, думали, что иначе им не достичь этого Владивостока, — но они ввязались только что в странную войну на пологой плеши Сибири.

Мятеж, они подняли мятеж по всей линии перевозки, начиная с Челябинска. Но это еще не все. Правые кадеты тоже встали под ружье под бело-зеленым знаменем Сибирского Временного правительства. Снова непонятно, почему это так: очевидно, большевики и левые эсеры зажали слишком много портфелей в смехотворных филиалах Центросибири, этих местных Советах. Как бы то ни было, перспективы изменились в этом августе. Солнце все так же немилосердно жгло, но…. Дневцову было 24 года, и в седло он попал случайно.

Тот факт, что эта случайность произошла почти ровно четыре года назад, в первые дни мобилизации года, мало что менял: его, младшего приказчика одной из самых заметных оптовых бумажных контор Петербурга, призвали в самые первые дни войны. Ему было жаль уезжать по множеству причин: было жаль августовского города, своей первой квартиры, снятой вместе с братом, работавшим продавцом в магазине Шпильрейна. Было жаль перспективы поехать в Швецию на учебу на целлюлозный завод.

Швеция оставалась нейтральной, и, если бы его не призвали, если бы обороты хозяина, Мигунова, остались прежними, он мог бы поехать. Но ничего не осталось на своем месте. Он в последний раз вдохнул запах склада, уходя с работы, в последний раз посмотрел на свой дом возле Николы Морского и уехал, один из многих, далеко. Парадоксально, у него оказался такой же талант к войне, какой был к тому, чтобы работать с бумагой: различать ее сорта, проверять качество, согласовывать заказ с клиентом. Он окончил реальное училище и попал на склад по протекции.

Он просто не хотел идти в университет. Это было не нужно. Он мог научиться всему по всему миру, — стоило только приложить старание. Он знал, что если бы бумага не встала на его пути просто вследствие того, что любовник его тетки, живой тридцатипятилетней женщины, родной сестры его матери, работал у Мигунова, было бы что-нибудь другое. Пшеница и рожь. Такая вот рожь. Он бы нашел, чем торговать. Здесь, в Сибири? Он понял, что ни цвет сибирского неба, совершенно итальянский, по утверждению некоторых, бесстыдно, глубоко, влюбленно синий, ни сибирские же, этого года, цены на рожь — не занимают его.

Где красные, — вот что волнует его. И небо сегодня, кстати, совершенно другого цвета. Оно блеклое. В нем есть тревога, нет больше счастья. По карте, здесь должна быть деревня, — небольшая заимка, судя по всему, поповская. Поедете туда с тремя казаками, посмотрите, что к чему. Заодно провиант.

Они миновали поле и въехали в сосновую рощу. Роща была редкой, не как согры — северные джунгли, в которых деревья так тесно примыкают друг к другу кронами, что там никогда не бывает светло, а стоит вечный таинственный полумрак. Деревья высоки, бесконечны, и только сквозь их переплетшиеся иглы и листья можно увидеть небо, солнце.

Оно так далеко и все же превозмогает сумрак, чтобы бросить луч на мох, камни, россыпи княженики — редкой и потому, очевидно, княжеской, по местному разумению, ягоды на камнях. В этой же редкой роще все было светло. Дневцов обернулся назад, на отряд, уже целиком въехавший в лес.

Ехавший последним в группе Зелимхан Санукаев положил коня и наклонился сам, чтобы сорвать ягоду с обочины. Одну, другую. Зелимхан попал к ним смешно. В Томске — сам парень из Томска — у него убили брата. Теперь он ищет кровника среди красных. Ему кажется, что это были они, но, когда Дневцов думает о спешке, в которой брали город, он думает о том, что на месте Зелимхана он не был бы так уверен в адресе своих поисков.

В Томске же парень оказался потому, что туда был сослан его отец. Дневцов почти уверен, что его отец был сослан дальше Томска, и история о том, как Зелимхан и Ваха оказались в одной из торговых столиц Сибири, может быть другой. Но это неважно. Парень умеет ездить, стрелять, отлично говорит по-русски, и он надежный. Подошел бы в Дикую дивизию, если бы дольше учился обходиться с оружием и меньше жил в своем мире, отвлекался на ягоды и цветы. Птицы пели в лесу глухо, как бы вполголоса, перешептываясь о чем-то важном, и внезапно смолкли.

Роща начала расступаться, и без предупреждений они выехали на показавшийся Дневцову огромным простор: прямо напротив них стоял бор — мощная корабельная роща на высоком берегу реки. Стволы деревьев горели на солнце, круча была песчаной и, судя по всему, нестойкой: он насчитал шесть деревьев, упавших в реку.

Рост деревьев почти полностью соответствовал высоте кручи: только верхушки сосен утопали в воде. Он со страхом взглянул на эти опрокинутые мачты и белые корни, торчащие в воздухе. Очевидно, буря была здесь несколько дней назад. Река, в которую упали деревья, была черной там, где на нее падала тень кручи, и белой там, где на нее падало солнце.

Река вилась, заходя то в свет, то в тень, и это чередование черноты, — прозрачной, чистой, как казалось Дневцову, черноты, и — стальной, раскаленной непрозрачности, было забавным. Они стояли на пологом берегу азиатской реки — точнее, на бывшем пологом берегу, потому что реальный берег давно уже отступил от бора на двести метров вперед.

Между бором и тигровой лентой Гаика лежал луг. Может быть, в дождливый день он и был болотом, но сейчас это был настоящий луг, пойма. Сколько же лет иссыхала эта река, прежде чем стать такой узкой, как косичка девочки или восьмидесятилетней старухи. И какой же широкой, полноводной она была когда-то — лет триста назад. Пологий берег был северным, крутой — южным, слева от них была дальнейшая Сибирь, Восток, а справа — Россия и Запад; туда и утекала река, и там два бора, сближаясь, оставляли неширокий просвет.

Там река горела, как солнце. Если красные скрывались в бору на круче, им ничего не стоит положить их всех, пока они будут искать брод в этой узкой, непонятной глубины, но скорее всего мелкой реке. Привал сорок минут. Дневцов отдал приказание и остался с отрядом. Двое отделились от него и поехали быстрой рысью к бору, Храпунов — на чалой лошади и Санукаев на гнедой. Они обогнали медлящего Томина, а отряд — восемь человек вместе с Дневцовым — начал спускаться по лугу к реке.

Как ни мала она была, ее свежесть поднималась к ним, мешалась с запахом осоки и самой заурядной травы. Через реку был перекинут маленький деревянный мост. Дерево еще было свежим. Наверное, его поставили в начале лета мужики из этой самой Запоповщины. Они же, похожи, вычистили и саму реку. Дневцов посмотрел на воду и увидел, как она чиста. На двухметровой, так ему казалось, глубине он увидел рыбу: длинная, узкая, она прошла в солнечном луче, делавшем воду прозрачной, но не лишавшей ее черноты, тьмы и тайны.

Так прозрачны бывают черные глаза, как эта река, подумал Дневцов, но не стал расширять эту мысль. Образ улыбающейся черноглазой женщины пришел к нему и ушел. Думать о нем было слишком больно. Казаки, — офицеры называли их так, но совсем не все из них были казаки, — начали раздеваться с правой стороны от моста на этом берегу, тогда как лошадь Томина стояла метрах в пятнадцати от него слева, выше по течению и на той стороне реки. Там она делала петлю, внезапный крутой изгиб, внутри которого был маленький полуостров песка.

Настоящего желтого пляжного песка, как на Финском заливе. Дневцов верхом переехал через мост и спустился к излучине. Крафта, — так он назвал своего жеребца, по имени сорта дорогой упаковочной бумаги, — он оставил в тени другого берега и пошел спускаться к воде.

Томин еще стоял на отмели, водя в воде рукой, что-то чертя. Томин не ответил и стал медленно заходить в воду. Дневцов снял портупею и усомнился, стоит ли откладывать ее. Храпунов и Зелимхан охраняют подходы к реке с той стороны, но не с этой. Он оглянулся на берег за спиной. К востоку река делала еще один крутой изгиб, и так же изгибался берег, то скрытый кустами, то открытый, песчаный.

Имеет смысл подождать. Он и Томин искупаются по очереди. Дневцов растянулся на песке и снова сел, положив оружие — маузер — ближе, рядом с рукой. Если на них нападут, его, вероятно, застрелят, но так же вероятно, что промажут, и тогда у него будет шанс собраться. А пока время расслабиться немного. В воду он, однако, не полезет. Это было бы не совсем правильно — оставить старшего офицера без прикрытия. Не по уставу. А его еще пока никто не отменял. Томин доплыл до другого берега, вернулся, доплыл еще раз и снова вернулся.

Он вышел из воды, умылся, потом странно, ладонями к себе, как будто для намаза, как это делал Зелимхан, но очень резко поднес руки к лицу, посмотрел на них, отдернул и посмотрел себе на живот и в воду. Он резко пошел к берегу и остановился там, где он недавно сидел на корточках, пробуя воду. Он постоял, глядя на нее, присел и начал шарить дно. Он сделал два движения, распрямился и пошел к берегу.

Муть уляжется, потом еще поищу… Вы не могли бы искупаться в другом месте? Но он не стал переходить через мост, а начал раздеваться напротив них. Он не хотел этого делать, но Томин лишил его альтернативы. Крафт посмотрел на хозяина и, тихо поржав, пошел ближе к нему. Река была слишком узка, чтобы муть, поднятая казаками, не дошла до противоположного берега; двое из них уже стояли на этом берегу, играя в бокс друг с другом, и, только увидев подошедшего Томина, неловко кончили игру и медленно поплыли на свой берег.

Пусть найдет свое кольцо. Это святое. Как женщина с черными прозрачными глазами для него. Он окунулся в черную прозрачную, все-таки прозрачную, или ставшую прозрачной мгновенно, сразу как осел песок, воду, — и поплыл на запад, по течению.

Он доплыл до первого дерева, упавшего в воду, поднырнул под его погребальные ветки, обесцвеченные водой, осыпавшиеся в воду, и быстро вынырнул, с чувством страха и отвращения. Он испугался, что дерево осядет на него, — что его, в сущности, там держало? Несколько уступов песка. А вниз его тянула вода, тяжесть набухшей кроны; и сверху на него напирала, как крыша на колонну, тяжесть корней, исторгнутых из почвы. Дневцов повернулся и поплыл назад, но почему-то время от времени поворачивался, плыл на спине и смотрел на исторгнутое дерево — первое в ряду подобных.

Тут трава дурная, — Рогов, казак, подошел к нему сказать, куда исчез Крафт. Дневцов подумал, что сутулая спина Рогова, повернувшегося и шедшего по мосту, ясно говорила, что он ничему не рад. Просто приучен.

Привык стараться. Ему сорок лет, он казак. Это нормально. Он знает, что он, Дневцов, совсем не благородие, и лошадь его зовут не Граф, но ему так удобнее. Он может выговорить слово «рекогносцировка», чего не выговорить в слове «Крафт». Просто не тратится на разницу. Держит игру. Так всем легче, и это правильно. Но это все равно не имеет смысла. Томин сидел и курил. На его правой руке было желтое обручальное кольцо из хорошего золота. Перед ним стояла корзина с хлебом, помидорами, яйцами, окороком и темной бутылкой кваса или молока.

Дневцов снял фуражку и сел. Теперь они снова представляли идеальный объект для нападения, но он очень хотел есть и не стал спрашивать о том, кто их охраняет. Наверняка Томин выставил кого-то в дозор.

Ему уже надоело думать обо всем этом. Не сейчас. Он скептично посмотрел, как Томин махнул на уровне шеи мелкий небрежный крест и начал есть. Окончив, он с наслаждением закурил и сказал:. Через десять минут отряд ехал в гору в том же порядке: два офицера впереди, остальные девять сзади, Санукаев замыкающий.

Когда они достаточно отделились от отряда, Томин молча протянул ему бумагу. Дневцов подумал, что это карта, но это оказалась газета. Небольшой листок приблизительно формата А5, скверной дешевой бумаги из чисто механической бумажной массы, без всякой примеси ценной целлюлозы, — Дневцов определил это на взгляд. На одном из сгибов от листа отделилось натуральное, длинное, не разрубленное волокно древесины.

Дневцов вырвал его из листа и начал читать. Он не мог найти нужную Томину новость, пока тот не отчеркнул ее ногтем, — он почему-то считал ее важной. Дневцов тоже прочитал ее и опустил газету. Я нашел эту газету на привале перед купанием. Она лежала на пляже, как в мирное время. Теперь нам не видать мира. Дневцов несколько минут ехал молча, не думая ни о чем, просто наблюдая свет и тени леса, его зеленое всех оттенков, сил и тонов, потом снова поднял газету и перечитал с листа «Акмолинских областных ведомостей» короткую новость, о которой он не хотел думать, потому что думать о ней было нечего.

Их мир уже стал другим, непонятным, не таким, каким он был тогда, когда он, Саша Дневцов, поступил в реальное училище или на склад Мигунова. Он стал другим с началом войны, а это просто логическая точка. Конец катастрофы. Как же они могли это сделать? Ах да, чтобы он и Томин не думали о присяге. Забыли о ней. Но они все равно не забудут. Хотя это и не имеет смысла и ничем не отсрочит их гибели. Их гибели как отряда, поправил себя Дневцов. Потому что порознь все они имеют шансы выжить.

Из одиннадцати человек некоторые точно выживут, и шансы не так уж малы. Это имеет смысл. Зелимхан сидел на своем гнедом Шахе и молча смотрел на Дневцова своими черными прозрачными глазами. Зелимхан стоял в оправе леса, как в джигит в бурке на дагерротипной фотографии. Лес был мягким, теперь — лиственным, и дышалось в нем легко. Он окружал лицо юноши, как волны, и румянец юноши рядом с их рябью был особенно ярок, а блеск прозрачных глаз — чист. Зелимхан постоял, поколебался спросить еще о чем-то, но не сделал этого, повернулся, зачем-то стегнул лошадь и поехал к отряду.

Дневцов повернулся и поехал вперед. Ему неинтересно было видеть, как он рассказывает им. Это должен был сделать Томин. Зря он не сказал им. Это имело смысл. Когда они выехали из леса, впереди снова было ржаное поле, — другое, а за ним — та самая деревня, которую они нашли на карте.

Дневцов посмотрел на серые крыши, и ему стало жаль их. Он смотрел на них, пока не встретился взглядом с Томиным, на секунду. Томин перевел глаза на отряд и сказал:. Без нужды не подставляться. Если получится, взять «языка». Если вас захватят — молчите. Все, выполняйте приказ. Почему он не отправил его?

Ведь сначала Томин сказал, что отправит его, Дневцова, с тремя казаками? Солнце уже начало свою дорогу к упадку, когда спешившийся дозор исчез во ржи. Безмолвное поле поглотило его; по полю шли волны, от леса и до деревни. Они начинались ниоткуда, где-то у осин, где сидели люди и ждали лошади, лежащие, как кошки, — и разбивались о пыль дороги, бывшей и главной улицей деревни.

Там была такая тишина, которую Дневцов отказывался признать жилой, хотя знал, что деревня населена. Он подумал о том, что, если ему суждено быть убитым в этой войне, что, конечно же, не имеет смысла, он хотел бы стать ржаным полем. Не колосом, а полем сразу. Но этим ему, скорее всего, не суждено стать. Он молча поднял бинокль из травы и навел резкость. Крыши дрожали в воздухе, но эта дрожь не передавалась ему.

Он подумал, что через год — может быть, даже меньше, чем через год, — он все-таки будет учить бумажное дело в Швеции. Пока он не знает как, но он совершенно точно должен сделать так. Ему совершенно не понравилась эта газета, и он сделает все, чтобы больше никогда не видеть и не брать в руки ничего подобного. Ведь это совершенное убийство.

Этого не должно было быть. Но это все равно. Он знал, что прав, и знал, в чем — на самом деле — правда. Ему было жаль серые крыши, что он не мог рассказать об этом им, да равно как и другим. Ни Томину, ни Рогову, ни Зелимхану с черными глазами. Но тем полнее была его решимость, его знание цели и своей лучшей судьбы.

Он знал, что выберется из этой разведки и этой войны, что бы ни случилось там, в Запоповщине, и где бы то ни было еще. Утром следующего дня, еще до зари, на спящий остаток отряда вышла рота красных, с ходу в тыл, и сняла их поочередно, начиная с часового Рогова. Дневцова убили последним, когда уже вся поляна была в крови. Он спал поодаль, на самой границе поля, и поле почти сумело накрыть его, — почти.

Но что-то ему помешало. Наверное, белый — в ночи — платок газеты, лежавший рядом с ним, напоровшийся на свет немецкого фонарика и вскоре после этого быстро ставший черным. Он все-таки стал полем, хотя это совершенно не было ему суждено. О, слава богу, что я не умер так!

Смешно, но я со вздохом облегчения подумал об этом, выходя из аэропорта Брисбена. Гораздо комфортнее умирать в XXI веке, хотя и в точно такой же братоубийственной войне за то же самое. За деньги, за землю, за нефть в ней. За право владения, ветхое, как Адам, и смертоносное, как грех.

Я вышел из здания аэропорта, и синий воздух — дыхание великих масс воды рядом — окружил меня. Тасманово море, море Фиджи, Коралловое море и дальше на востоке за ними Тихий океан кидали в меня брызги воды, соленую гарь. Я смотрел на восток, вся Австралия была у меня за спиной, и Индийский океан издалека забрасывал мне на лицо свои влажные волосы-водоросли. Соль и бусы из белого жемчуга были в них, — спутанных, неровных, мокрых, каштановых, сладких, ложащихся мне на лицо.

В левую руку, протянутую на север, мне, как взятку, положил свои раковины залив Карпентария, левую лопатку темными губами мне поцеловало Арафурское море. По шелковой линии вдоль хребта соленым потом сбежали Тиморское и Яванское моря, и красный обруч из гладких кораллов положил мне на крестец Макасарский пролив. Я крутанул обруч пару раз и дал ему упасть к моим ногам, — а к ним река Брисбен уже положила всех духов воды: изморось ила, синеву камней, матовые листья прибрежных ив, — все они, влажные и туманные, лежали вокруг моих подошв, — единственного, что еще покоилось на сухой почве, горячем песке, окруженном влагой.

Какой я был дурак, что не приехал сюда раньше, и как хорошо, что я наконец-то здесь. Они вплотную подходили к Антарктиде, разделенные только мысом Адер и островами Баллени: там, на юге, они омывали льды, потому что «юг» здесь означает «лед». Юг — это Антарктида, и даже не столь дальний юг — это сороковые широты, ревущий и грохочущий браслет, который Земля носит на щиколотке, как Крэг — золотую цепочку, и Земля мотает им время от времени так же, как и Крэг.

Смешался с моим потом и потом всех других морей, их секрецией, излитой на меня в предобеденный час. Однако я должен найти Крэга. Схватить его за голень с вьющейся по ней золотой цепочкой, с вечно порхающей на ней татуированной бабочкой, — аккуратной, красной. Проблема в том, что я не знаю, где Крэг живет. Где он остановился.

Естественно, он не оставил мне адреса: мы разъехались на каникулы всего на несколько недель и рассчитывали, что нам вполне хватит телефона и электронной почты. Но именно ими я сейчас и не могу воспользоваться. Я не могу ничего сказать, не могу нажать кнопки в телефонной будке; я уже не говорю о том, что я не могу купить телефонную карту, я не могу поменять фунты на австралийские доллары.

Я ничего не могу. Моя кредитка со мной, но я не могу даже узнать, жива она или заблокирована. Я где-то читал, что карты, открытые британскими банками, действуют еще долго после того, как человек умер, почему-то их нельзя остановить с той же легкостью, как в том случае, если карта объявлена пропавшей.

Все дело, наверное, в том, что карта — собственность банка, а человек — нет, и его смерть для банка всегда остается гадательной. Она его не касается. Но эта любезность делает мне мало пользы: я не могу всунуть карту в банкомат и нажать на кнопки, хотя мой пинкод, , уцелел и в смерти. Сохранился вместе со всеми богатствами моей души. Жаль, он не дает мне доступа к моей материальной наличности.

Мне не хватает тела, чтобы воспользоваться им. Точнее, телу моему не хватает сил. У него нет власти прикосновения, нажатия, толчка, удара, — короче, изменения внешней среды. Действия и противодействия. Я знал это, но до конца понял только сейчас. Я не созерцатель, потому что движусь, выбираю, что созерцать, сменяю картинки, чувствую все, — но странное безвластие, невмешательство во внутренние дела мира окутало меня. Я могу выбирать картинки, места и времена, те или другие, но я ничего — ничего — не могу изменить в них.

Да, я могу пойти в интернет-кафе и заглянуть через плечо любому, но не могу нажать на кнопки, открыть свой Rachmaninov. I am, actually, nearby and can pop in» Мои варианты? Я опустил руки, все еще распростертые, со всеми дарами морей в них, переступил коралловый обруч и пошел к остановке автобусов.

Я не поеду на такси; оно ведь не поедет ради меня, а соседство кого бы то ни было одного, обладающего тем, чего я лишен, мне чуждо, больно. Я поеду в массе, среди тех, кто лишен хотя бы того, чем я наделен, по своим потребностям и возможностям, в избытке: денег. Я сяду — если повезет — у открытого окна и буду смотреть на плоские зелено-песчаные пейзажи Квинсленда.