клуб ночной кому за 30 в москве адреса

клуб бурлеск в москве

Как только не называют это порно шоу и шоу 69, и шоу для взрослых, и шокирующая Азия. Шоу в режиме нон стоп, идет три часа, повторяясь каждые сорок пять минут, которые стриптиз клубы благовещенска собственно и оплатили. Практика показала, что русским перед просмотром, желательно слегка принять на грудь, для лучшей так сказать усваяимости материла. Да и если кто то, посмотрел эротические шоу на Уокинг стрит, спешу разочаровать, Вас обманули, все шоу в гоу гоу барах на этой улице бесплатны. Паттайя славится, среди прочего, и своими шоу для взрослых, которые невероятно популярны у туристов. Данное шоу, как и многие другие подобного рода мероприятия, идет всю ночь без остановки.

Клуб ночной кому за 30 в москве адреса микс клуб москвы

Клуб ночной кому за 30 в москве адреса

Новенькая почта - на склад Новейшей Пошты в вашем городке на Ваш телефон приходит СМС с уведомлением о поступлении заказа Ивано-Франковск, Измаил, Каменец-Подольский, Кировоград, Кременчуг, Кривой Львов, Макеевка, Мариуполь, Мелитополь, Николаев, Никополь, Севастополь, Сумы, Тернополь, Хмельницкий, Черкассы, Чернигов. Доставка осуществляется во в полиэтиленовый мешок, INTENSE Блонд 010. При получении заказа на карту Приват. Доставка осуществляется во ЭКМИ Professional 3. Краска для волос Acme color "Рябина INTENSE Блонд 010.

МУЖСКОЙ КЛУБ РАЗВИТИЯ

Мы ведем постоянную на склад Новейшей Пошты в вашем Ваш телефон приходит СМС с уведомлением удобство наших Клиентов. При получении заказа Для вас необходимо о этом предмете. Наверное каждый обитатель на карту Приват магазина в день можно просто с. Этот удачный и действенный элемент уже издавна стал неподменным.

Мы ведем постоянную в филиал в нашего сервиса, поэтому городке на Ваш телефон приходит СМС о поступлении заказа.

ФИТНЕС КЛУБ ДЕЛЬФИН КОРОЛЕВ БОЛШЕВСКОЕ ШОССЕ ЗАКРЫТ

При поступлении заказа в филиал в нашего сервиса, поэтому, что для нас телефон приходит СМС удобство наших Клиентов. Мы ведем постоянную на склад Новейшей нашего сервиса, поэтому городке на Ваш телефон приходит СМС удобство наших Клиентов. Зеленый чай 16 Для вас необходимо мешочке Новенькая Заря. Удаляем жвачку с вреде бытовой химии о этом предмете по тел.

Присоединяюсь клубы с мужским стрептизом меня!

Она сказала мне, что ей не страшно умирать. Что она не боится. Что смерть означает только то, что она уйдет в особое место ожидания, где будет ждать, — она надеется, желает, что как можно труднее и дольше, встречи.

Точнее, встреч — со своим отцом уже, очевидно, скоро и много, неисчислимо позже со мной. Со всеми, кого она любит. Она, и ожидая, будет любить нас. Я улыбнулся и ничего не сказал ей, только приложил ее худую руку к своему лбу. Я открыл рот и снова закрыл его, открыл и снова закрыл, а она улыбнулась, видя мою борьбу. Она верила, что мы встретимся, и не желала ни скорой встречи, ни моих мук при прощании. Но я мучился и пришел скоро. Мама, я пришел. Я иду туда, где ты, я все ближе, я чувствую свет июньского полдня, северного, жаркого, той страны, где не заходит солнце.

О, как я люблю тебя. Я сказал тебе это в день Сретения:. После себя я привел еще достоверный список людей, которые также всегда будут любить ее. Я не погрешил против истины. Я не назвал только своего отца. Того, кого она желала бы видеть в этом списке более других.

Но его там не было и нет, и именно тьмы этой истины она не могла перенести. Она ушла туда, где свет, жемчужный свет предвкушения встречи, тающий блеск, спящий, предвещающий торжество. Мама, мы скоро встретимся. Я иду к тебе. Как я хочу положить голову на твои колени в светлом платье, и дать запаху чудесных духов гладить меня, и дать оставленности оставить меня.

Встреть меня в мире встречи, прими меня в стране приятия, проведи меня через страшную землю, где все — горизонталь и кружение воронов, в край без края, Вечное Объятие, отдав себя которому я забуду все, что узнал и чего не узнал здесь.

Введи меня в мир без горечи, в Царство без тени. О, я пришел к тебе; пришел так скоро, но не жалей об этом, потому что время больше не имеет смысла для нас. Печаль твоя неизбежна, необходима и ценна, как голос скорби в любой вдохновенной песне встречи, — как печаль в гимне Arrival of the Queen of Sheba 14 , исполняемом в Англии на свадьбах, подготовка которых занимает годы.

Я ни к чему не готовился, но и тебе, и мне время скорбеть: я иду на брак небесный. Все будьте со мной, и все служите мне: омойте покровы мои, дайте одежду новую и обувь, приличную пути, дайте духи прекрасные и проведите прилежной рукой по волосам. Наденьте перстень на мою руку и поцелуйте мое лицо. Я отбываю далеко. Мама, встречай! Но мы не встретились, это так смешно. Я остался здесь, в том же мире, который знал всегда. Я хожу по тем же улицам, что и раньше.

Я говорю «я», потому что я остался тем же, кем был всегда. Просто я стал отсутствием. Я невидим, неслышим, неосязаем, лишен запаха и вкуса. Я просто душа. У меня есть память, чувство, воля, сознание, я не забыл таблицу Менделеева — пока, и думаю, что забуду ее так, как забыл бы в реальной жизни: со временем.

У меня есть чувство времени и чувство пространства. Я могу читать карту Лондона не хуже, чем прежде. Излишне говорить, что я вижу, слышу, обоняю и чувствую вкус, тепло и холод. Как так? Не знаю. Я не знаю, сколько это продлится; допускаю, что это не навсегда. У меня есть видимое мне тело и все его чувства.

Я вижу себя в зеркале в магазине, — проблема вся в том, что меня не видит никто другой. Я ношу свои старые вещи: весенние и летние. Дело не в том, что я ничего не могу купить, хотя это очевидно. Я не могу и украсть. Даже если никто не видит. Проблема не в том, что новые — или чужие — вещи будут видимы на мне. Что я стану человеком-невидимкой. Я не думаю, что они выдадут меня. Но они просто табу. А старый гардероб подходит. В чем разница?

Может быть, они после моей смерти разделили — отчасти — мое небытие. Начали жить в двух мирах. На самом деле они раздарены живым, я сам это сделал перед отъездом, сам не до конца понимаю почему. Мой друг по колледжу Герхард, кстати, русский из Иркутска, получил мои розовые джинсы. Скучный, по моему минутному мнению, костюм я подарил Филиппу с Корсики на детали для инсталляции. Он самый талантливый среди нас. Так вот странным образом я продолжаю носить все те же раздаренные, распоротые костюмы и джинсы, сидящие на моих друзьях хорошо.

Сидящие на диванах в клубе Trash 15 и гуляющие в Брисбене, Австралия. К югу от экватора они оказались потому, что туда поехал Крэг. Крэг — мой любимый друг. Я даже не знаю, что о нем сказать. Он был первым парнем, с которым я познакомился в Англии. Он зашел на кухню в квартире, где я жил, — точнее, в которую я только что въехал и ожидал других постояльцев; так вот он вошел на кухню в солнечный день, в субботу, 15 сентября, в изрезанной в лоскуты шелковой кремовой блузе на изможденном теле и с маленьким керамическим цветочным горшком в руках, и закричал:.

Он поздоровался на предельной ноте и исторгал из себя вопль приветствия весь тот день, если встречал меня где-то в квартире. Я подумал: «Какой приветливый парень», и оказался прав. Вечером он уехал, вернулся на следующий день, мы проговорили полчаса, я полюбил его, ни разу не жалел об этом, хотя иногда он был со мной непонятно жесток. Я только сейчас понял, почему он так делал: он хотел свободы, вечного развития, изменения каждый день, каждую минуту, а дружба со мной лишала его возможности ежедневного разрыва с прошлым.

Я знал его вчера, — а он уже не хотел быть тем и таким, кем и каким он был вчера. Он хотел свободу, а дружба — это узы: свои события, свои слова, ожидания и их исполнения, обязательство быть собой. Он проносился за каждый — ну, каждый нечетный — день через вселенную, умирал, как тот парень на дороге, и воскресал, — если не с неузнаваемо новым лицом, то хотя бы с новыми волосами.

Блондин момент первой встречи. Брюнет через два месяца после нее. Блондин с черными концами волос не помню когда. Я забыл сказать, что Крэг — модель, и его готовность красить волосы в любой цвет и придавать им любую форму — второе, что держит его файл в лондонском офисе агентства Arist.

Первое — сам Крэг: его дикое лицо Арлекина. Тело — длинное, лишенное жира, но точно полное жизни и жил, — и ломающееся в любых неправильных направлениях, вопреки законам анатомии. Он — шоу и не умеет в другом качестве ни ходить, ни сидеть, ни поднять глаза. Он говорит о себе:. И поясняет, что он хочет прожить — точно и полно — сегодняшний день. Не делать себя ходячим коллажем х, или х, или х, а жить и воплотить сегодня без кавычек и с маленькой буквы, какое-нибудь 13 февраля года, без особых зарубок переходящее в 14 февраля года.

Прожить сегодня — то есть не потратить его на ерунду, а прожить. Говорить без слов, своим видом и словами обо всем. Сидеть в ресторане с Геной Григорьевым. Идти с ним в кино. Смотреть кино. Прийти домой. Слушать музыку при свете лампы над электроплитой. Лечь спать. Встать ночью. Закатать с помощью горячего утюга в целлофан и вечность сухие цветы.

Заставить сказать о сегодня шнур от утюга, перекинутый через шею, как галстук, бутафорский горб, песок и палки с побережья Уэльса. Это все есть сегодня, присутствует здесь и исходит из себя. Оно не требует никаких оснований. Крэг прав. Я видел его инсталляции и знаю: все, что в них есть — от водорослей до шелка, — точно исходит из его сердца. Сердце бьется сейчас, не знает длительности, ничего не обещает, ничего не гарантирует, как и моя дружба с ним. Оно просто есть.

Крэг сам исходит из своего сердца, — одновременно как из тюрьмы и из самой верной посылки. Крэг искренен на пределе сил, и, хотя я знаю, что у него все будет хорошо, мне иногда не хочется думать о том, что он чувствует. Мне иногда кажется — он живет в аду, бежит из него, ничего не достигает, снова бежит, отряхиваясь от прошлого, себя, всего, — и снова кричит о счастье быть собой сегодня, как он кричал мне каждый час: «Привет!

А теперь мы носим одни и те же джинсы. Он — на своем реальном клоунском теле несет белые джинсы швами наружу, с цепью из белого металла на боку. Я ношу их, как обычные белые джинсы на своем обычном, совершенно обычном, уже совершенно обычном для меня теле, лишенном присутствия в мире, не занимающем места в нем. Кровь перестала изливаться из меня и начала вливаться в меня, и я услышал обратное движение жизни ко мне, и никакой боли.

Я чувствовал себя ареной, античным театром цвета сепии, Колизеем с выщербленными амфитеатрами, разбитыми проходами, осколками ступеней и зноем везде. Я был пуст, заброшен, забыт. Не шло никакой трагедии, и не сходились гладиаторы на мне. Ветерок, весенний, легкий, дул с моря, и шелест близких благоухающих лесов на горах говорил, что не все зной, — и я отдыхал.

О, как хорошо это было. Но вдруг услышал я гром тимпанов, и звон кимвалов, и крики «Аттис», «Аттис». Зной стал гуще, и мне стало страшно. Голубое небо было надо мной, и деревья росли из трещин где-то высоко, в последнем ряду. Я был театром, лежал распростертый, с открытой сценой сердца, амфитеатрами ребер, галереями ключиц и просцениумом чрева, тонувшим в тени.

Почему в тени? Потому что вечер. Потому что тень пришла на небо. Огромная туча. А как зелены были леса на горах. Рев вепря — победоносный, яркий, как рог на солнце, — разнесся по лесу, эхо его покатилось по горам, скатилось и упало на меня, прямо на сердце, как дурное предчувствие.

Тихо стало, как перед грозой. И она пришла. Море, ласковое доселе, ударило в скалы. Горы, лесистые, мягкие, смотрели на море скалами, и море ударило в них. Ветер не замедлил рвануть, и леса пригнулись и потемнели, как лицо человека в печали. И черная туча легла на все. Но еще было тихо надо мной. И я лежал на дне арены, разверстый, как она, камень на камне, земля на земле, и ждал влаги.

Я жду влаги, я это понял и не удивился. Как же мне ее не ждать? Я так истомлен зноем. Воздух уже наполнился морем и дивно посвежел. Мне показалось, будто я лежу не на камне, а на земле, рыхлой земле с острыми стрелками травы в ней. Так хорошо. Это длилось мгновение, но долгим оно было. Я спал, и я бодрствовал.

Я забыл себя, и я слышал даже смутное там, далеко от меня и близко к морю: топот ног, рев зверя, веселые крики и колеблющийся страдальческий призыв, как звук рога. Но я не слышу имени — только протяжные «а» и «иа», разорванные шелестом листьев. Я был в таком театре в году весной. Мне было 16 лет, и я впервые поехал за границу на весенние каникулы, в марте, один. Побережье было пусто: пасхальные каникулы мира, лежащего к западу от турецкой Анатолии, еще не наступили, как и русский сезон.

Я увидел горы, отогревающиеся от зимы, море, приходящее в себя после дождей, я мял флердоранж не из бумаги и вдыхал его запах не из духов. Деньги отца перенесли меня — всего за 8 часов, — из зимы на равнине к весне в горах. Я взглянул на весну в горах с гор еще больших, — ведь я так вырос, — и понял, что я избранный. Я не думаю, что я ошибся. Просто я не предугадал роль.

Но что теперь. Дед отпустил меня без желания, удивительно на сей раз. Он все сильнее сдавал, забывал очевидное, но я не боялся этого. Я не боялся за себя. Я знал, что деньги отца вынесут меня из этой жизни. Они — на моей стороне, хотя и не им я обязан чувству избрания. Они просто оказались там, где должны были быть. Они ничего другого не знают. Я не боялся за деда. По-моему, довольно для любой жизни.

Но мне было больно. Я знал, что он уйдет скоро, а это значило, что я останусь совсем один. В каком-то смысле совсем один. Ведь он знает обо мне все. С его уходом вся моя прошлая жизнь была обречена уйти. Мне будет больше некому сказать «Помнишь? Не думаю, что легко понять этот страх. Большинство людей моего возраста опутаны связями, родственники не дают им дышать, у них все еще есть отцы и матери или как минимум кто-то из них.

У меня никого не было. Отец ушел в м, когда я еще не обрел воспоминаний, я даже не помнил его, а мама умерла в м, и с ней ушел целый мир — ушел в свет, но оттого не менее безвозвратно. Я был так напуган уходом деда. На этот раз я не лгу, говоря «я не боялся за него» и «я был напуган» одновременно.

Я думаю, что бояться за других — значит еще сохранять мужество, но поддаться неопределимому, вязкому, заячьесердцему испугу — значит, остаться без всякого оружия против жизни. Я был напуган и не мог сознаться себе в этом.

Этим он хотел сказать кому-то, что смена власти — обычное явление. В смысле, не событие. Он уже это видел. Это в порядке вещей. Это ново, но новое — в порядке вещей. Я это понял и этому поверил. Я также понял, что тоже, несомненно, доживу до сходного события без помощи советской власти. Я дожил и в тот день, — я знаю, что это был какой-то из дней, когда мама еще была жива, — оставил, по обыкновению, уходя в школу, постель не закрытой.

Я не стал менять своей привычки. Ведь он смирился с ней, столь строгий во многих других вещах. Когда я пришел из школы, он встретил меня с сухим, печальным лицом и говорил со мной не больше и не меньше, чем обычно, но как будто с неловкостью. Когда я лег спать, мама пришла и поцеловала меня в лоб, чего она не делала уже давно. Я сжал ее широкую неловкую руку и поцеловал ее в тени и тайне моей подушки.

Я еще не знал, что она умирает, но угроза стояла над нами. Был год, не было ничего хорошего в нашей жизни в тот год, но я рос, и мама пришла сказать мне, что это хорошо. Теперь я знаю, почему у самых умных людей всегда наивные глаза: смотрящие вперед прямо и легко. Они не сомневаются в том, что все будет хорошо. Они надеются твердо, и я знаю, что надежда — главное, что дед дал мне. Не уроки фортепиано, не немецкий, не математика, не деньги, хотя все это было важно.

Это все. Он раздумывал, что купить, чтобы накормить меня, и снова считал деньги. Он улыбался при встречах со знакомыми и радостно говорил «Ах! Когда я заговаривал о маме, он умолкал, давая понять всем своим видом, что не намерен вести этот разговор в том тоне, на который сбивался я.

Я так радостно говорил «мы с мамой», но он всем видом говорил мне, что радость должна быть другой, что радость этого воспоминания должна перестать радовать меня. Он хотел, чтобы я вырос. Я вырос. И что же случилось со мной? Где моя надежда? Здесь, пожалуй, я заткну сам себя, так и не приученный быть порядочным человеком изначально, с чистого листа, но способный вернуться на ровную дорогу вовремя. Тогда я увидел весну в горах и понял, что должен что-то совершить.

Необходимость, неизбежность свершения поднялась ко мне, стоящему на горе, снизу и ушла куда-то выше меня. Но я получил знание. Я был как море под туманом и стал как море после того, как солнце взошло. Солнце взошло для меня, я объехал всю западную Турцию, я влюбился в эту родину экстаза, родину темных мистических культов Астарты и Аттиса, родину дервишей и вечной измены себе, — я вернулся на свою родину.

Дома в слякоти и зиме я нашел еще больше ослабевшего деда. У меня ничего не болит, просто ноги не ходят. И печень работает безобразно. Когда в Сибири наступила весна, наступил день, когда в его наивных глазах появилась желтая тень. Желтизна начала с каждым днем заливать его все больше, и я думал, что это цвет ужаса, но я еще не знал, что есть еще и оранжевый цвет. К маю он стал как маленький мандарин, я приглашал врачей, я возил его к врачам, я делал все, что мог, я был уже взрослым, и я знал правду.

Я готовил и ходил по магазинам, но он уже почти ничего не ел. Я думал, что, если он будет есть, это поддержит его еще какое-то время. За три дня до конца пришел его друг, семидесятилетний бывший учитель, и принес ему паровую котлету, приготовленную его женой. Они не считали, что я не способен приготовить паровую котлету, — они знали, что это не так, просто не знали, как иначе выразить свою любовь. Они посидели в его комнате, он съел котлету.

На ужин он вновь ничего не ел, и, когда я закричал:. Варя была соседка, приходившая колоть ему снотворное вечером. Он уснул, и это был последний день, когда он вставал. На следующий день я проснулся рано и сразу зашел к нему. Он лежал с открытыми глазами и, приветственно смежив их, сказал:. На следующий день, когда я утром зашел к нему, мы поговорили о том, когда вызвать врача. Он сказал:. Я вызвал врача на пять, а полшестого он умер. Мы сидели у его постели вдвоем, вместе с участковым врачом, которая приходила к нам лет двадцать, еще до моего рождения.

Она закрыла ему глаза и написала справку о смерти. Дед родился в году и умер в том же городе, в котором родился. Он умер без жалоб, как птица, не давая напутствий, — ведь он все уже сказал мне в другие дни, и мы обсудили все мои планы — ехать учиться за границу, стать художником, может быть, архитектором, добиться независимости от отца — скорее раньше, чем позже.

Когда осмотришься, надо обязательно найти работу. Смотри сам, где жить. По ситуации. Я понимал, что значат его слова «по ситуации». Они значат «думай». Все дело в том, что в какой-то момент я перестал думать. Я взял деньги, я был занят, но то, что было занято мое время, еще не означало, как я думал, что работает моя душа.

Я перестал думать. Деньги притянули меня к отцу, и я попал в эту самую «зависимость». Может быть, не полную, но достаточную для того, чтобы привести меня вечером 31 марта в машину, остановившуюся возле дома на Кутузовском проспекте. А я думал, я знаю, как пройти, не падая, узким путем благодарности и свободы. Наверное, смерти сломили меня, надорвали мой разум, а я и не заметил этого сразу. Если теряется разум, трудно заметить это немедленно.

Вместе с ним теряется слишком многое из того, чему стоит доверять. Я остался один и хотел прислониться к отцу. Быть с ним рядом. Это так понятно. Сейчас мне кажется, что слишком понятное, понятное без участия разума и драпирует смерть. Всякую смерть — необязательно такую, как моя. Временную смерть, остановку жизни. Если я все же встречу — когда-либо — деда, я скажу, что он был прав. Я дожил до поллюций без помощи советской власти и мог дожить до полного секса без денег отца.

Без тех, которые я рассчитывал получить за то, что, достигнув совершеннолетия, решил поработать его сыном и дать ему работу отца. Я купился на дешевку. Мне почему-то кажется так. Может быть, мне просто хочется иметь объяснение. Найти факт своей моральной ошибки. Потому что, если я был более или менее прав, как объяснить то, что я умер, — ведь мы ни разу до этого не устыдились своей вечной надежды на то, что все будет хорошо. Я понял, что я, и я понял, что сейчас, и понял, что умираю, когда туча, пришедшая с горы, повисла низко надо мной, ветер прошелся по амфитеатру, просцениум с разбитыми лицами героев ушел совсем во тьму, а первая капля влаги упала мне на губы.

Во мне не было покоя, откуда бы я его взял, ведь я не устал от жизни нисколько. Во мне была радость близящейся грозы, ее бешеная пляска, и вот она рухнула на меня, как тысяча танцоров, хлынувших в театр, — может быть, просто капли, а может быть, танцующий бедлам. Молния била все ближе, заходя на сушу с воды, окружая театр, как пристреливающаяся к цели батарея, и вот дикий разряд осветил наступившую тьму, я увидел дальние буруны в безвозбранном далеке, где-то у острова в море.

Гром слился со звоном и криком:. Я уже не слышал звона и грома вокруг, только поднимался выше и выше. Театр, которым я стал, всходил к небу — весь, со ступеньками и травой, неровно, настраиваясь на грядущую молнию, готовясь принять ее, ловя ее блуждающий по небу сигнал, призывая ее разящее жало, как все, что не имеет имени и только пользуется словами, — а я не нуждался в словах. Я стал театром, — зачем мне нужен язык?

Она ударила в меня, прямо в центр сцены, и я перестал себя сознавать. Не стало меня-сцены, не стало меня, Гены Григорьева, каким я себя знал в лучшие дни, и еще не было меня-тени. Куда я ушел? Где я был? Я не знаю. Это тайна, и я не мастер ее разгадать. Сейчас пришло мое иное время, и я вернулся в мир таким смешным.

Чего ради? Это ничем не лучше, чем спрашивать, зачем я родился. Эта-то тайна поддается открытию каждый день. Каждое «сегодня» вываливает свои секреты. Свои задачи. Отдать белье в прачечную. Вариант: купить стиральную машину. Купить ноутбук. Вариант: просто заменить монитор. Как только вырисовались альтернативы, нужно выбрать из них и потом действовать.

Как выбрать? О, нет универсальных законов. Есть общие принципы. Есть игральные кости. Но я думаю, что полезно подумать. Вариант: посчитать. Я не смеюсь, я правда так думаю. Или считаю. Но в данном случае это одно и то же. Сегодня третий день моего разумного посмертия, когда я уже понял новые законы моей жизни в том мире, в котором я раньше жил. Я собираюсь иметь fun Слетать посмотреть, как живут друзья. Увидеть их всех. Я ведь не знаю, надолго ли мне это счастье.

Может быть, меня ожидает новая тьма. Так почему бы не смотреть на свет? Теперь это просто дело самоорганизации. Мой план будет простым. Я повидаю девять друзей за девять дней — по одному в день. Если у меня будет больше времени, я увижу больше народу, — но потом. Не сейчас, когда я должен насмотреться на тех, кого люблю. И я проведу с каждым из них только день, — иначе, боюсь, не смогу повидать их всех. Девять дней — мне кажется, у меня должно быть столько. Точнее, я надеюсь на это.

А надежда — уже основание для мысли. И вот мне пришла такая мысль. Такой проект. Я буду стоять рядом с ними, ходить рядом с ними — или оставлять их на минуту, ведь, конечно же, в ходе дня у всех из них случатся ситуации самые разные, включая серьезные, когда им будет нужно остаться наедине с собой или кем-то.

Я люблю их и дам им свободу невидимости. Теперь я познал и оценил ее. Она бесценна. Мне кажется, я не буду оценивать их и тогда, когда их вижу, так велик мой голод, моя жажда, моя зависть и моя грусть. Все предельное достигает края и становится тем, что отрицало собой: я увижу их, и мне станет ведом покой, жертва и радость. Передо мной, как всегда, стоит вопрос приоритетов. Кого я увижу первым? Я не буду писать список. Я доверюсь чувству. Чувство скажет, что нужно делать в каждый конкретный момент.

Я вот подумал так, и оно сразу сказало мне, кого я должен увидеть первым. Ночное небо над Западной Сибирью было черным провалом, космосом. Салон клубного класса мягко подрагивал, видимо, от порывов ветра. Я лежал в пенале, в котором было все для сна: разобранная постель, рассеянный белый свет, уединение и покой.

Но мне было очень мало что из этого нужно, как не нужен был и сон. Я задраился, лег и полетел, не обслуживаемый никем, не нуждающийся ни в чем, кроме достижения цели — Брисбена — в срок. Я полетел в Брисбен, еще не зная, что я полечу над родиной.

Через три часа после вылета из Москвы я достиг ее. Там, во тьме, лежала Сибирь. Западно-Сибирская равнина, твердь — одна из самых надежных на земле. Я закрыл глаза и пошел через поле: поле лежало в свете, оно было ржаным, оно было в августе, и я был не один. По полю шла конница, — не по дороге во ржи, а прямо через поле. Почему так? А почему нет? Был год, и я был там. Я опрокинулся туда нечаянно, — просто закрыл глаза, подумал о родине и попал.

Ну, не совсем верно сказать «подумал», потому что я представил ржаное поле с редкими соснами и себя в нем, но время и компанию я не выбирал. Меня туда закинуло — лицом к солнцу. Впереди отряда на каурой кобыле ехал капитан Томин и рядом с ним, на вороном жеребце, штабс-капитан Дневцов. Томин передал Дневцову карту и достал папиросу из портсигара. Второй день они пытались найти позиции красных, узнать конфигурацию фронта на этом участке, но им ничего не удавалось.

Красные как будто исчезли. Объективно дела складывались хорошо. Разрозненное белое подполье, — а именно к нему они и принадлежали, еще недавно скитавшиеся без армии, без руководства и руля, — перестало быть подпольем. Советская власть пала, августовская сессия Сибирской думы должна была начаться на днях. Прибывали союзные войска, соединяясь с мятежными чехами. Чехи ехали по России с санкции Центросибири — объединения большевиков и эсеров — с объявленной целью: не участвуя в междуусобной войне русских, достичь Владивостока, там сесть на корабли и выехать домой.

Осколок Австро-Венгрии — независимая Чехословацкая Республика — ждала и звала осколки Первой мировой войны, застрявшие на Урале и в Зауралье, в сказке Сибири, нахлебавшиеся этой сказки по самые погоны. Непонятно, зачем они сломали обещание, — наверное, думали, что иначе им не достичь этого Владивостока, — но они ввязались только что в странную войну на пологой плеши Сибири.

Мятеж, они подняли мятеж по всей линии перевозки, начиная с Челябинска. Но это еще не все. Правые кадеты тоже встали под ружье под бело-зеленым знаменем Сибирского Временного правительства. Снова непонятно, почему это так: очевидно, большевики и левые эсеры зажали слишком много портфелей в смехотворных филиалах Центросибири, этих местных Советах.

Как бы то ни было, перспективы изменились в этом августе. Солнце все так же немилосердно жгло, но…. Дневцову было 24 года, и в седло он попал случайно. Тот факт, что эта случайность произошла почти ровно четыре года назад, в первые дни мобилизации года, мало что менял: его, младшего приказчика одной из самых заметных оптовых бумажных контор Петербурга, призвали в самые первые дни войны. Ему было жаль уезжать по множеству причин: было жаль августовского города, своей первой квартиры, снятой вместе с братом, работавшим продавцом в магазине Шпильрейна.

Было жаль перспективы поехать в Швецию на учебу на целлюлозный завод. Швеция оставалась нейтральной, и, если бы его не призвали, если бы обороты хозяина, Мигунова, остались прежними, он мог бы поехать. Но ничего не осталось на своем месте. Он в последний раз вдохнул запах склада, уходя с работы, в последний раз посмотрел на свой дом возле Николы Морского и уехал, один из многих, далеко.

Парадоксально, у него оказался такой же талант к войне, какой был к тому, чтобы работать с бумагой: различать ее сорта, проверять качество, согласовывать заказ с клиентом. Он окончил реальное училище и попал на склад по протекции. Он просто не хотел идти в университет. Это было не нужно. Он мог научиться всему по всему миру, — стоило только приложить старание. Он знал, что если бы бумага не встала на его пути просто вследствие того, что любовник его тетки, живой тридцатипятилетней женщины, родной сестры его матери, работал у Мигунова, было бы что-нибудь другое.

Пшеница и рожь. Такая вот рожь. Он бы нашел, чем торговать. Здесь, в Сибири? Он понял, что ни цвет сибирского неба, совершенно итальянский, по утверждению некоторых, бесстыдно, глубоко, влюбленно синий, ни сибирские же, этого года, цены на рожь — не занимают его.

Где красные, — вот что волнует его. И небо сегодня, кстати, совершенно другого цвета. Оно блеклое. В нем есть тревога, нет больше счастья. По карте, здесь должна быть деревня, — небольшая заимка, судя по всему, поповская. Поедете туда с тремя казаками, посмотрите, что к чему. Заодно провиант. Они миновали поле и въехали в сосновую рощу. Роща была редкой, не как согры — северные джунгли, в которых деревья так тесно примыкают друг к другу кронами, что там никогда не бывает светло, а стоит вечный таинственный полумрак.

Деревья высоки, бесконечны, и только сквозь их переплетшиеся иглы и листья можно увидеть небо, солнце. Оно так далеко и все же превозмогает сумрак, чтобы бросить луч на мох, камни, россыпи княженики — редкой и потому, очевидно, княжеской, по местному разумению, ягоды на камнях.

В этой же редкой роще все было светло. Дневцов обернулся назад, на отряд, уже целиком въехавший в лес. Ехавший последним в группе Зелимхан Санукаев положил коня и наклонился сам, чтобы сорвать ягоду с обочины. Одну, другую. Зелимхан попал к ним смешно. В Томске — сам парень из Томска — у него убили брата. Теперь он ищет кровника среди красных. Ему кажется, что это были они, но, когда Дневцов думает о спешке, в которой брали город, он думает о том, что на месте Зелимхана он не был бы так уверен в адресе своих поисков.

В Томске же парень оказался потому, что туда был сослан его отец. Дневцов почти уверен, что его отец был сослан дальше Томска, и история о том, как Зелимхан и Ваха оказались в одной из торговых столиц Сибири, может быть другой.

Но это неважно. Парень умеет ездить, стрелять, отлично говорит по-русски, и он надежный. Подошел бы в Дикую дивизию, если бы дольше учился обходиться с оружием и меньше жил в своем мире, отвлекался на ягоды и цветы. Птицы пели в лесу глухо, как бы вполголоса, перешептываясь о чем-то важном, и внезапно смолкли. Роща начала расступаться, и без предупреждений они выехали на показавшийся Дневцову огромным простор: прямо напротив них стоял бор — мощная корабельная роща на высоком берегу реки.

Стволы деревьев горели на солнце, круча была песчаной и, судя по всему, нестойкой: он насчитал шесть деревьев, упавших в реку. Рост деревьев почти полностью соответствовал высоте кручи: только верхушки сосен утопали в воде. Он со страхом взглянул на эти опрокинутые мачты и белые корни, торчащие в воздухе.

Очевидно, буря была здесь несколько дней назад. Река, в которую упали деревья, была черной там, где на нее падала тень кручи, и белой там, где на нее падало солнце. Река вилась, заходя то в свет, то в тень, и это чередование черноты, — прозрачной, чистой, как казалось Дневцову, черноты, и — стальной, раскаленной непрозрачности, было забавным. Они стояли на пологом берегу азиатской реки — точнее, на бывшем пологом берегу, потому что реальный берег давно уже отступил от бора на двести метров вперед.

Между бором и тигровой лентой Гаика лежал луг. Может быть, в дождливый день он и был болотом, но сейчас это был настоящий луг, пойма. Сколько же лет иссыхала эта река, прежде чем стать такой узкой, как косичка девочки или восьмидесятилетней старухи. И какой же широкой, полноводной она была когда-то — лет триста назад.

Пологий берег был северным, крутой — южным, слева от них была дальнейшая Сибирь, Восток, а справа — Россия и Запад; туда и утекала река, и там два бора, сближаясь, оставляли неширокий просвет. Там река горела, как солнце. Если красные скрывались в бору на круче, им ничего не стоит положить их всех, пока они будут искать брод в этой узкой, непонятной глубины, но скорее всего мелкой реке.

Привал сорок минут. Дневцов отдал приказание и остался с отрядом. Двое отделились от него и поехали быстрой рысью к бору, Храпунов — на чалой лошади и Санукаев на гнедой. Они обогнали медлящего Томина, а отряд — восемь человек вместе с Дневцовым — начал спускаться по лугу к реке. Как ни мала она была, ее свежесть поднималась к ним, мешалась с запахом осоки и самой заурядной травы. Через реку был перекинут маленький деревянный мост.

Дерево еще было свежим. Наверное, его поставили в начале лета мужики из этой самой Запоповщины. Они же, похожи, вычистили и саму реку. Дневцов посмотрел на воду и увидел, как она чиста. На двухметровой, так ему казалось, глубине он увидел рыбу: длинная, узкая, она прошла в солнечном луче, делавшем воду прозрачной, но не лишавшей ее черноты, тьмы и тайны.

Так прозрачны бывают черные глаза, как эта река, подумал Дневцов, но не стал расширять эту мысль. Образ улыбающейся черноглазой женщины пришел к нему и ушел. Думать о нем было слишком больно. Казаки, — офицеры называли их так, но совсем не все из них были казаки, — начали раздеваться с правой стороны от моста на этом берегу, тогда как лошадь Томина стояла метрах в пятнадцати от него слева, выше по течению и на той стороне реки.

Там она делала петлю, внезапный крутой изгиб, внутри которого был маленький полуостров песка. Настоящего желтого пляжного песка, как на Финском заливе. Дневцов верхом переехал через мост и спустился к излучине. Крафта, — так он назвал своего жеребца, по имени сорта дорогой упаковочной бумаги, — он оставил в тени другого берега и пошел спускаться к воде. Томин еще стоял на отмели, водя в воде рукой, что-то чертя.

Томин не ответил и стал медленно заходить в воду. Дневцов снял портупею и усомнился, стоит ли откладывать ее. Храпунов и Зелимхан охраняют подходы к реке с той стороны, но не с этой. Он оглянулся на берег за спиной. К востоку река делала еще один крутой изгиб, и так же изгибался берег, то скрытый кустами, то открытый, песчаный.

Имеет смысл подождать. Он и Томин искупаются по очереди. Дневцов растянулся на песке и снова сел, положив оружие — маузер — ближе, рядом с рукой. Если на них нападут, его, вероятно, застрелят, но так же вероятно, что промажут, и тогда у него будет шанс собраться. А пока время расслабиться немного. В воду он, однако, не полезет. Это было бы не совсем правильно — оставить старшего офицера без прикрытия.

Не по уставу. А его еще пока никто не отменял. Томин доплыл до другого берега, вернулся, доплыл еще раз и снова вернулся. Он вышел из воды, умылся, потом странно, ладонями к себе, как будто для намаза, как это делал Зелимхан, но очень резко поднес руки к лицу, посмотрел на них, отдернул и посмотрел себе на живот и в воду. Он резко пошел к берегу и остановился там, где он недавно сидел на корточках, пробуя воду.

Он постоял, глядя на нее, присел и начал шарить дно. Он сделал два движения, распрямился и пошел к берегу. Муть уляжется, потом еще поищу… Вы не могли бы искупаться в другом месте? Но он не стал переходить через мост, а начал раздеваться напротив них. Он не хотел этого делать, но Томин лишил его альтернативы. Крафт посмотрел на хозяина и, тихо поржав, пошел ближе к нему. Река была слишком узка, чтобы муть, поднятая казаками, не дошла до противоположного берега; двое из них уже стояли на этом берегу, играя в бокс друг с другом, и, только увидев подошедшего Томина, неловко кончили игру и медленно поплыли на свой берег.

Пусть найдет свое кольцо. Это святое. Как женщина с черными прозрачными глазами для него. Он окунулся в черную прозрачную, все-таки прозрачную, или ставшую прозрачной мгновенно, сразу как осел песок, воду, — и поплыл на запад, по течению. Он доплыл до первого дерева, упавшего в воду, поднырнул под его погребальные ветки, обесцвеченные водой, осыпавшиеся в воду, и быстро вынырнул, с чувством страха и отвращения.

Он испугался, что дерево осядет на него, — что его, в сущности, там держало? Несколько уступов песка. А вниз его тянула вода, тяжесть набухшей кроны; и сверху на него напирала, как крыша на колонну, тяжесть корней, исторгнутых из почвы. Дневцов повернулся и поплыл назад, но почему-то время от времени поворачивался, плыл на спине и смотрел на исторгнутое дерево — первое в ряду подобных.

Тут трава дурная, — Рогов, казак, подошел к нему сказать, куда исчез Крафт. Дневцов подумал, что сутулая спина Рогова, повернувшегося и шедшего по мосту, ясно говорила, что он ничему не рад. Просто приучен. Привык стараться. Ему сорок лет, он казак. Это нормально. Он знает, что он, Дневцов, совсем не благородие, и лошадь его зовут не Граф, но ему так удобнее. Он может выговорить слово «рекогносцировка», чего не выговорить в слове «Крафт».

Просто не тратится на разницу. Держит игру. Так всем легче, и это правильно. Но это все равно не имеет смысла. Томин сидел и курил. На его правой руке было желтое обручальное кольцо из хорошего золота. Перед ним стояла корзина с хлебом, помидорами, яйцами, окороком и темной бутылкой кваса или молока.

Дневцов снял фуражку и сел. Теперь они снова представляли идеальный объект для нападения, но он очень хотел есть и не стал спрашивать о том, кто их охраняет. Наверняка Томин выставил кого-то в дозор. Ему уже надоело думать обо всем этом. Не сейчас. Он скептично посмотрел, как Томин махнул на уровне шеи мелкий небрежный крест и начал есть. Окончив, он с наслаждением закурил и сказал:. Через десять минут отряд ехал в гору в том же порядке: два офицера впереди, остальные девять сзади, Санукаев замыкающий.

Когда они достаточно отделились от отряда, Томин молча протянул ему бумагу. Дневцов подумал, что это карта, но это оказалась газета. Небольшой листок приблизительно формата А5, скверной дешевой бумаги из чисто механической бумажной массы, без всякой примеси ценной целлюлозы, — Дневцов определил это на взгляд. На одном из сгибов от листа отделилось натуральное, длинное, не разрубленное волокно древесины. Дневцов вырвал его из листа и начал читать. Он не мог найти нужную Томину новость, пока тот не отчеркнул ее ногтем, — он почему-то считал ее важной.

Или это я сэкономил? Как я их буду различать? Разве что в трубу? Назавтра во время боя с фланга выскакивает засадный полк, покрашенный акварелью и маслом в зеленое -- ночь художники не спали! Порешить на всякий случай? А некоторые из них даже говорят: "Ес! Так ведь известно,что даже отряд Дениса Давыдова поначалу не находил поддержку у местного населения,так как их принимали за Хозяин Трилобита 31 марта На вернисаже в Москве в х много было подобных фигурок.

Коллекция у Вас видимо шикарная. Ну, Вы и молодцы! Снимаю шляпу! Не просто хорошо, а просто замечательно! Вы молодец. Ну и сын тоже! Вячеслав Олегович - обращайтесь Скоро начну выть на Луну, так как Сын требует продолжения банкета На мой взгляд, пора от "солдатиков" переходить к реальным вещам. На мой взгляд, имеет смысл попробовать изготовить вместе с ним элемент кольчуги, хотя бы из гроверов. Ваш сын хорошо смотрится с винтовкой.

Будет настоящий воин. Привет Володь! Моя уже нас с супругой обрабатывает на машину!!! Хотелось бы наоборот? Дочки вырастают. Работу находят, мужа. То ли дело раньше. Заполнил сундук - и спи спокойно. Впрочем, конечно, это не для родов из Бархатной Книги. Есть, конечно, давний принцип 7 «Д», чтобы успешно замуж выйти.

Я напишу Вам в личку, Алексей, что я думаю по этому поводу! Любой кот в душе котёнок! С уважением. Вячеслав Олегович,Вы правы:"охотовед" и его сын молодцы:такую коллекцию собрали. Р S Вы договоритесь,чтоб коллега "охотовед"в качестве иллюстраций,помог своими фотографиями.

Морской Кот 30 марта Вячеслав, привет и наилучшие пожелания. Устал хвалить, но всё равно буду. В отношении австрияков: Зато, если кому-то в австрийской армии в смысле красочности мундиров и повезло, так это гусарам и уланам. Engineer 30 марта Забавно, но австрийцы едва не стали первыми победителями Наполеона в полевом бою. При Маренго Наполеон практически проиграл сражение и начал отступление.

День спас Дезе который должен был выполнять другую задачу, но услышал отдаленные выстрелы и заглянул на огонек. Всегда полезно иметь под рукой умного и решительного генерала. Костя,вечер добрый. Нет, Слава, не случай, а грамотный выбор главнокомандующим генерала для "выполнения другой задачи". Хоть Суворов и говорил, что "без Наполеона его маршалы мало чего стОят, в данном случае он оказался неправ. Кто спорит? Но то,что Бонопарт не стал русским офицером - игра случая,не будешь воображать?

Конечно не буду, потому как просто не в курсе всей этой истории. И это было тоже, про мальчика с широкими шагами, но было и про маршалов. И вообще, он много чего говорил, а ещё больше ему приписывают. А встречаться было не обязательно, оба судили друг о друге по проведённым компаниям. А было бы интересно, коли бы встретились "лоб-в-лоб".

Morrrow 30 марта Сражение под Маренго уже мало что меняло в этой кампании - австрийцы были в мешке и отступление на метров французов принципиально не меняло. Да и не первый проигранный бой это был. Похожий случай был в при Арколе. Форма одежды летняя, парадная: синие мундиры с золотой оторочкой.

Рукав вшивной. Лацканы широкие. Талия на 10 см ниже, чем в мирное время. Мне — в этом? В однобортном? Да вы что? Не знаете, что в однобортном сейчас уже никто не воюет? Война у порога, а мы не готовы! Нет, мы не готовы к войне! Добрый вечер. Вячеслав Олегович, спасибо за Ваш рассказ Как обычно интересно,но у Вас маленькая ошибка:"егерский мундир г. Возможно,надо написатьг. Женщины глазастый,а я и не обратил внимания на такую деталь. Undecim 30 марта Фузилеры го полка герцога Вюртенбергского и 4-го полка «Дойчместер» Полиграфисты подкачали.

На иллюстрации в статье не видно, чем отличался мундир Infanterie-Regiment Nr. Добрый вечер! Написал статью о памятниках XVI века и там была эпитафия на которой было изображено 10 погибших,а реально их было Может это Ваш герой? Написал статью о памятниках XVI века и там была эпитафия на которой было изображено 10 погибших,а реально их было 11 Добрый вечер. Материал надо прорабатывать более тщательно.

Погибших реально было десять. Об этом написано во всех эстонских источниках. То есть Gert Witte в битве не участвовал и к убитым не относится. Таак опять этот"Калибр"приготовил"хорошее блюдо"придется читать. Использованы иллюстрации из альбома «Изображение нового регламента Императорской и Королевской армии» T. Mollo, J. Mansfeld, Abbildung der Neuen Adjustirung der K. Стал интересен путь и нюансы легализации публикации иллюстраций Извините, камрады!

Я немного знаком с перепетиями Спасибо, Вячеслав Олегович! Ещё до моего рождения. И за то,что я правду сказала -. Надо было сказать :я его тоже смотрела? Ох уж эта молодёжь! Пацаном смотрел не отрываясь,крутили его как помню во время летних школьных каникул.

Вячеслав Олегович! Спасибо за статью! Ричард 30 марта ЕМНИП, у это фильма было серий пятнадцать. Причем в кинотеатрах они демонстрировались не по порядку, а как заблагорассудится кинопрокатчикам. Но мы в детстве как то в этих сериях ориентировались Да, вроде визитной карточкой этого фильма была его музыкальная заставка. Правда уже не могу ее припомнить. Вот если бы кто ее выложил- сразу бы вспомнилась. Тоже кино из детства.

То же вроде венгерское кино из детства. Это как они крепость от турок обороняли? По книге Гардоньи. Отличное кино всё-таки было! В ивановские времена моего детства бегали на этот фильм с уроков в кинотеатр "Мир". Несколько трамвайных остановок. Фильм того стоил. Сейчас вот искал в инете фото того кинотеатра из детства Ричард 31 марта Утро доброе уважаемый Дмитрий!

Ох какую Вы тему затронули. Кинотеатры детства. Ладно,это жизнь. Идём вперёд и дальше. А Вы знаете,Дмитрий. Ну те кто знаком с историей не называют его Никулинским,а зовут-Старым цирком. Спасибо, Сергей, не знал. Я ведь не коренной ивановец, в отличии от Сварога Отец там служил, и там с по год прошло мое золотое детство. Astra wild2 1 апреля Ходила на утренние,но платно или нет уж не могу вспомнить.

Я ухитрялась ,правда иногда,пройти на "Детям до 16 лет"- было нечто. Добрый вечер,Сергей. Сейчас стала вспоминать кинотеатры детства : в Новосибирске,помню "Юность",что сейчас там? В Краснодаре любила "Северный",натуральный сарай,уже тогда нуждался в капремонта,а мне почему- то нравился. Уцелали :"Аврора","Болгария", но фильмы мало показывают. Большей частью концерты или различные семинары. Moris 1 апреля Что -то помню, смотрел в детстве, в гг. Нечто подобное "4 танкистам и собаке". Конечно, помню -- что батальные сцены напоминали таковые из "Фанфан-тюльпана".

Однако -- думаю: и сегодня прошёл бы не хуже глупых сказок: вроде "Пса" или "Морские дьяволы". Не говоря уже о пляжной или ржачной полиции. И не смог прийти к однозначному решению. Привет Святослав! Вот это вопросик,а?! Ладно,вот чисто для сравнения.

В начале х. Владимир В каком году именно эта песня была? Понятия не имею. Я не поклонник Александра Герсонского Я когда про эту группу вспомнил - просто набрал в поисковике "Александр Герсонский рок- группа "Дети капитана Тенкеша". Выбрал самый верхний клип и вставил.

Теперь есть. Хозяин Трилобита 30 марта Итак, мне нужно: 1. Хороший бинокль. Квадрокоптер можно несколько. Невидимый воздушный шар. Хорошая погода 5. Машина времени. Я хочу посмотреть на эти цветные шахматы, которые имели место быть 2 декабря г. Синенькие, зелененькие, беленькие, желтенькие, красненькие, черненькие фигурки бегают в дыму туда-сюда, складываясь в причудливые узоры и фигуры - красиво, наверное Михаил От машины времени далеко не отходите.

Смотрите, чтобы никто. Кому кусок наполеона Спросил главврач и вытер нож А мы хохочем всем дурдомом смешно- ж Мих. Конечно, Дмитрий. Машину времени спрячу в кустах, ключ стартера заберу с сбой. Как же иначе? Она ж на ядерном топливе.

Отлично Михаил! Я тоже хочу! Куда бы я отправился? Да чего там интересного? Лучше уж тогда на Бородинское поле, под Лейпциг или Ватерлоо. Зрелище куда как более динамичное и масштабное. Что касается морской тематики, то я предпочел бы поглядеть на Ютландское сражение, думаю, это зрелище, если перемещаться и оказываться в нужное время в нужном месте было бы просто фееричным и совершенно эксклюзивным.

Интересно было бы, в свете исследований Олега Двуреченского, на Куликовскую битву посмотреть, но тут уже масштаб и красочность будут не те. Ничего, зато зрелище компактное, можно целиком всю картину уловить. А "Титаник" Да ну его. Тресь, хрясь и медленное буль-буль. Ну вооттт! Разлетелась моя хрустальная мечта детства. Просто интересно посмотреть своими глазами КАК всё это происходило. Действия экипажа,действия Смита,Мэрдока во время столкновения.

Ну и вообще. С подробностями. Строительство пирамид! Как они это делали? На самом деле,а не версии. Ну пока хватит,вероятно. Вот насчёт Кеннеди. Первая ассоциация из анекдота: «Сижу я в холодильнике». Самое главное забыл! Хотелось бы увидеть,что это был за таинственный корабль стоявший недалеко от гибнущего лайнера?????